Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
     
    – Это только теория, Томми, – сказала я. – Ты сам знаешь, чего стоят твои теории.
    Я хотела слегка разрядить атмосферу, но правильный тон найти не смогла, и, скорее всего, было заметно, что я все еще усиленно обмозговываю его слова.
    – Может быть, у них есть разные способы судить, – сказала я чуть погодя. – Может быть, искусство – только один из них.
       Томми опять покачал головой.
       – Какие способы? Назови хоть один. Мадам никогда не знала нас лично. Поодиночке она нас не помнит. К тому же, вероятно, не она одна это решает. Есть, наверно, кто‑то повыше, кто в Хейлшеме вообще ни разу не был. Я очень много об этом думал, Кэт. Все сходится. Вот почему Галерее придавали такое значение, вот почему опекуны так настаивали, чтобы мы рисовали, лепили и сочиняли стихи. Ну, Кэт, что ты об этом скажешь?
       А я тем временем чуть‑чуть отвлеклась. Мне вспомнилось, как я слушала одна у себя в спальне кассету, экземпляр которой мы только что нашли; как я кружилась и раскачивалась, прижимая к груди подушку, и как Мадам со слезами на глазах смотрела на меня через дверной проем. Даже этот эпизод, которому я раньше не находила толкового объяснения, укладывался в теорию Томми. Я представляла себе, что держу младенца, но Мадам, разумеется, этого знать не могла. Она наверняка считала, что я танцую с воображаемым возлюбленным. Если Томми прав, если Мадам была связана с нами только ради того, чтобы потом решать вопросы об отсрочке донорства для влюбленных, ее реакция объяснима: несмотря на обычную ее холодность к нам, такой сценой она вполне могла быть растрогана. Все это промелькнуло у меня в голове, и я чуть было не начала рассказывать Томми, но удержалась, потому что не хотела вслух соглашаться с его теорией.
       – Не знаю, пока что размышляю о твоих словах, – сказала я.
       – Между прочим, надо бы возвращаться. А то сколько еще будем искать автостоянку. Мы пошли той же дорогой вниз, но понятно было, что время еще есть, и мы не торопились.
       – Томми, – спросила я через некоторое время.
       – Ты Рут об этом говорил? Он покачал головой и продолжал идти. В конце концов сказал: – Дело в том, что Рут верит всему этому, всему, что говорят старожилы. Да, ей нравится делать вид, что она сама много чего знает, гораздо больше, чем на самом деле. Но верит, верит. И рано или поздно захочет дать этому ход. – Ты хочешь сказать, что она…
       – Да. Захочет обратиться. Но пока она еще это не продумала. Не продумала так, как мы сейчас.
       – Ты ее не посвящал в свою теорию насчет Галереи?
       Он, ни слова не говоря, еще раз покачал головой.
       – Если ты ей все это выложишь, – сказала я, – и она согласится с теорией… Она, наверно, будет в ярости.
       У Томми, судя по его виду, что‑то было на уме, но он молчал. Заговорил, только когда мы опять пошли по узеньким улочкам, и внезапно его голос стал каким‑то застенчивым.
       – Вообще‑то, Кэт… Я тут начал изображать кое‑что. Так, на всякий случай. Никому еще не говорил, даже Рут. Просто проба.
       Тогда‑то я и услышала в первый раз о его фантастических животных. Когда он начал описывать свои рисунки (увидела я их только через несколько недель), большого энтузиазма я при всем желании проявить не могла. Все это, признаться, привело мне на память того давнего слона в траве, с которого начались все неприятности Томми в Хейлшеме. Толчком, объяснил он мне, послужила старая детская книжка с оторванной задней стороной обложки, которую он нашел в Коттеджах за диваном. Он потом уговорил Кефферса дать ему одну из маленьких черных тетрадок, в которых тот писал свою цифирь, и с тех пор Томми уже нарисовал больше десятка воображаемых существ.
        – Вся штука в том, что я их делаю очень маленькими. Крохотными. В Хейлшеме мне такое никогда не приходило в голову. Может быть, поэтому я и давал там маху. Если ты их делаешь малюсенькими – а по‑другому нельзя, страница там вот такого размера, – все сразу меняется. Как‑то они вдруг оживают. И вырисовываешь потом все подробности у них. Думаешь, как они будут себя защищать, как будут доставать, что им нужно. Честно тебе скажу, Кэт: это ничего общего с тем, что я делал в Хейлшеме.
       Он принялся описывать своих любимцев, но мне трудно было на них сосредоточиться; чем сильнее он расходился, говоря об этих животных, тем больше мне становилось не по себе. «Томми, – хотелось мне сказать, – ты что, опять намерен сделать из себя посмешище? Воображаемые животные? Да что с тобой, проснись!» Но я не стала. Только осторожно на него посматривала и повторяла: «Звучит неплохо, очень даже неплохо». В какой‑то момент он сказал:
       – Еще раз говорю тебе, Кэт: Рут ничего об этих животных не знает.
       И когда он это произнес, он, кажется, вспомнил все остальное, вспомнил, почему вообще начался разговор о его рисунках, и его лицо как‑то увяло. Потом мы снова шли молча, а когда повернули на Главную улицу, я сказала:
       – Если даже в твоей теории что‑то и есть, надо очень много всего еще выяснить. Например – как пара может заявить о себе? Что она должна сделать? Я что‑то не видела нигде бланков заявлений.
       – Мне это все тоже приходило в голову. – Его голос опять стал тихим и серьезным. – Я вижу только один путь: найти Мадам.
       Я поразмыслила над этим, потом сказала:
        – Не думаю, что это будет легко. По сути, мы не знаем о ней ровно ничего. Не знаем даже фамилию, имя. И ты ведь помнишь, как она держалась. Ей и подойти к нам было неприятно. Пусть даже ее удастся разыскать – сомневаюсь я, что она сильно поможет.
       Томми вздохнул.
       – Я и сам это понимаю… Ладно, время еще есть. Торопиться особенно некуда.
       Пока мы шли к автостоянке, небо нахмурилось и стало довольно холодно. Наших еще видно не было, и мы с Томми прислонились к машине и стали смотреть на поле для мини‑гольфа. Там никто не играл, и флажки развевались на ветру. Говорить про Мадам, Галерею и тому подобное мне больше не хотелось, поэтому я вынула из футляра кассету с песнями Джуди Бриджуотер и стала ее рассматривать.
       – Спасибо, что купил ее мне, – сказала я.
       Томми улыбнулся. – Если бы я подошел к этой коробке с кассетами, а ты была у пластинок, я бы ее нашел, а не ты. Не повезло бедолаге Томми.
       – Не вижу разницы. Мы ее нашли только потому, что ты подал такую идею. Я начисто ведь забыла про «край потерь».
       После этих высказываний Рут настроение у меня было хуже некуда. Надо же – Джуди Бридж‑уотер. Старая подруга. Как будто мы и не разлучались. Кто, интересно, тогда у меня ее выкрал? Мы повернули головы в сторону улицы и поглядели, не идут ли остальные.
      – Ты знаешь, – сказал Томми, – когда Рут все это выдала и я увидел, в каком ты состоянии…
       – Не надо об этом, Томми. Сейчас у меня уже все прошло. И я не собираюсь обсуждать это с ней, когда они появятся.
       – Нет, я другое имел в виду. – Он перестал опираться на машину, повернулся и надавил ногой на переднее колесо, словно проверяя его. – Когда Рут сказала то, что сказала, я понял, почему ты смотришь эти порножурналы. Ну ладно, понял – не то слово. Просто версия. Теория. Очередная моя. Просто я услышал эти слова Рут – и что‑то в мозгах у меня щелкнуло.
       Я знала, что он на меня смотрит, но сама глядела прямо перед собой и ничего не отвечала.
       – И все‑таки, Кэт, я не до конца понимаю, – сказал он после паузы. – Даже если Рут права, хотя я не думаю, – почему ты ищешь свое «возможное я» в порножурналах? Почему ты считаешь, что могла быть скопирована с одной из этих девиц?
       Я пожала плечами, по‑прежнему не глядя на него.
       – Я не утверждаю, что в этом есть какой‑то смысл. Просто хочется смотреть, и смотрю. – В глазах у меня уже стояли слезы, и я постаралась скрыть это от Томми. Но немножко подвел голос – дрогнул, когда я сказала: – Если это так тебя беспокоит, больше не буду.
       Не знаю, увидел ли Томми мои слезы. Так или иначе, когда он подошел близко и обнял меня за плечи, я уже контролировала себя. Он и раньше иногда так делал, так что в этом не было ничего особенного или нового. Тем не менее я почему‑то почувствовала себя лучше и усмехнулась. Он тогда отпустил меня, но мы все равно стояли почти касаясь друг друга, опять бок о бок и спиной к машине.
       – Ну нет в этом смысла, нет, согласна, – сказала я. – Но мы же все так себя ведем, правда? Все интересуемся нашими оригиналами. В конце концов, почему мы сегодня сюда приехали? Все так, не одна я.   
       – Ты, Кэт, понимаешь, конечно, что я никому про это не сказал. Про то, как увидел тебя в котельной. Ни Рут, никому. Но все‑таки до меня не доходит. Не доходит, зачем ты это.
       – Ладно, Томми, я тебе скажу. Может, после того как ты услышишь, смысла и не прибавится, но скажу все равно. Просто время от времени, когда мне хочется секса, вдруг это желание становится очень сильным. Иной раз так накатывает, что час или два мне даже страшно. Кажется, что готова даже со старым Кефферсом, – такое у меня состояние. Вот почему… Это единственное, из‑за чего я сошлась с Хью. И с Оливером. Ничего серьезного в этом нет. Я даже симпатии к ним особой не чувствую. Не понимаю, что все это значит, а потом, когда прошло, – мне страшно, и только. Вот я и стала думать: откуда‑то ведь это, наверно, идет. Должно иметь отношение к тому, кто я такая. – Я замолчала, но Томми ничего не говорил, и я продолжала:
       – И я решила, что, если я найду ее фото в каком‑нибудь из этих журналов, по крайней мере будет понятно. Я не собиралась ехать потом ее искать, ничего такого. Просто, ну, какое‑то объяснение тому, что я собой представляю.
        – Со мной такое тоже бывает, – сказал Томми. – Так припрет иногда, что… Да и любой, наверно, признается, если по‑честному. Нет, я думаю, Кэт, у тебя тут все как у других. Я, по крайней мере, очень часто… Он не договорил и засмеялся, но я смеяться с ним не стала.
       – Я совсем не об этом, – возразила я. – Я знаю, видела, как это у остальных. Желание – да, возникает, но оно их не толкает ни на что особенное. Ни на что из ряда вон, как меня, когда я готова даже с такими, как Хью…
       Наверно, я опять заплакала, потому что снова почувствовала вокруг плеч руку Томми. При этом, как расстроена ни была, не забывала, где мы находимся, и отметила про себя, что если вдруг появятся Рут, Крисси и Родни, то, пусть даже они увидят нас прямо сейчас, ложного представления у них создаться не должно. Мы по‑прежнему стояли бок о бок, прислонясь к машине, и они увидели бы, что я чем‑то огорчена и Томми меня успокаивает – только и всего. Потом я услышала его слова:
       – Я не думаю, что это так уж прямо плохо. Если, Кэт, найдется кто‑нибудь, с кем тебе действительно захочется быть, – все будет в лучшем виде. Помнишь, что опекуны говорили? С тем человеком ощущения могут быть просто замечательные.
       Я шевельнула плечом, чтобы Томми убрал руку, потом глубоко вздохнула.
       – Ладно, хватит об этом. В любом случае я уже куда лучше с собой справляюсь, когда такое случается. Поэтому – точка, забудем.
       – И все равно, Кэт, смотреть эти журналы – глупое занятие.
       – Глупое, глупое, согласна. Все, Томми, хватит. Я уже пришла в норму.
       Не помню, о чем еще мы говорили, пока не явились остальные. Так или иначе, ничего серьезного больше не обсуждали, и если даже они почуяли что‑нибудь в воздухе, никаких вопросов и высказываний не прозвучало. Все трое были в приподнятом настроении, особенно Рут, которая всячески старалась загладить тяжелую сцену. Она подошла ко мне, провела ладонью по моей щеке, шутливо что‑то сказала и потом, когда сели в машину, прилагала все усилия, чтобы общее оживление не выдохлось. Им с Крисси буквально все в Мартине казалось комичным, и они рады были возможности открыто потешаться над ним теперь, уйдя из его квартиры. Родни не очень это одобрял, и я видела, что они затеяли этот треп большей частью, чтобы его подразнить. Обстановка при этом была вполне дружелюбная. Я заметила еще, что если с утра Рут не упускала возможности оставить нас с Томми в неведении насчет смысла той или иной шутки или замечания, то сейчас, на обратном пути, она то и дело поворачивается ко мне и подробно разъясняет, о чем идет речь. В какой‑то момент, если честно, это стало довольно утомительным: словно бы все, что говорилось в машине, говорилось главным образом для наших – моих по крайней мере – ушей. И все‑таки мне было приятно, что Рут ради меня так старается. Я понимала – и Томми тоже, – что она сожалеет о своем поведении и таким способом дает это понять. Она сидела, как утром, между мной и Томми, но теперь почти все время разговаривала со мной, иногда поворачиваясь к нему, чтобы на секундочку обнять или легонько чмокнуть. В общем, ехал ось хорошо, и никто не упоминал ни о «возможном я» для Рут, ни о чем‑либо подобном. А я молчала насчет кассеты, которую Томми мне купил. Понятно было, что рано или поздно Рут про нее узнает, но мне не хотелось, чтобы это произошло именно сейчас. Возвращаясь в тот день в Коттеджи по темнеющим длинным пустым дорогам, мы трое опять были близки, и я не желала допускать извне ничего, что могло бы разрушить это настроение.
     
    Глава 16

       После этой поездки в Норфолк мы, что странно, о ней почти не говорили. Дошло до того, что с какого‑то момента о том, чем мы там занимались, стали распространяться всяческие слухи. И даже тогда мы больше помалкивали, пока наконец у окружающих не пропал интерес.
       Я и сейчас не знаю точно, почему мы так себя повели. Скорее всего – выжидали, уступая дорогу Рут, считая, что ей первое слово, что ей решать, о чем рассказывать, о чем нет. А она по той или иной причине – может быть, смущена была тем, как все обернулось с ее «возможным я», может быть, ей просто нравилось напускать на себя таинственность – не говорила на эту тему ровно ничего. Даже между собой мы избегали разговоров о поездке.
       В этой атмосфере скрытности мне довольно легко было удержаться и не рассказывать Рут про кассету, которую купил мне Томми. Не то чтобы я ее прятала по‑настоящему. Она все время была среди других кассет, составлявших мою коллекцию, в одной из маленьких стопок около гладильной доски. Но я постоянно следила за тем, чтобы она не оставалась наверху стопки. Иной раз мне страшно хотелось посвятить во все Рут, чтобы потом посидеть с ней, поговорить про Хейлшем под негромкие звуки этих песен. Но время шло, а я все молчала насчет кассеты, и чем дальше, тем больше это походило на какую‑то постыдную тайну. Потом, гораздо позже, она, конечно, эту кассету увидела, и лучше бы она увидела ее сразу, чем тогда, – но что делать, это уж как кому везет.
       С началом весны все больше старожилов стало уезжать на курсы помощников, и, хотя они отправлялись без особого шума, обычным порядком, из‑за самого количества отбывающих этого уже нельзя было не замечать. Какие чувства мы испытывали по этому поводу, определить точно не могу. В какой‑то мере мы, кажется, завидовали тем, кто покидал Коттеджи. Было ощущение, что их ждет более обширный, волнующий мир. С другой стороны, конечно, их отъезд все сильнее смущал нас и тревожил.
       Потом – кажется, в апреле – мы распрощались с Элис Ф., она стала первой из нашей хейлшемской компании; вскоре за ней последовал Гордон К. И тот и другая сами попросились на курсы и отправились с бодрыми улыбками, но после этого атмосфера в Коттеджах, по крайней мере для нас, изменилась навсегда.
       Вереница отъездов, похоже, подействовала и на многих старожилов, и, возможно, прямым результатом была новая волна слухов такого же сорта, как те, о которых говорили в Норфолке Крисси и Родни. Ходили толки о парах бывших воспитанников в других частях страны, которые получили отсрочки, сумев доказать, что у них любовь, причем теперь иногда речь шла и о тех, кто не имел отношения к Хейлшему. И опять‑таки мы, пятеро, побывавшие в Норфолке, держались от этих разговоров в стороне; даже Крисси и Родни, которые раньше были в самой их гуще, теперь, стоило им начаться, неловко отворачивались.
       «Эффект Норфолка» сказался даже на нас с Томми. Когда мы только вернулись, я думала, что мы будем использовать разные мелкие возможности, чтобы, оставаясь ненадолго наедине, обмениваться дальнейшими мыслями о его теории насчет Галереи. Но почему‑то – и со мной это было связано не меньше, чем с ним, – такого никогда не происходило. Единственным исключением было утро в так называемой гусятне, когда он показал мне своих воображаемых животных.
       Строение, которое мы называли гусятней, находилось в дальней части территории Коттеджей, и, поскольку крыша там вовсю текла и дверь была сорвана с петель, мы практически его не использовали – разве что какая‑нибудь парочка уединялась там в теплое время года. Я той весной пристрастилась к дальним одиноким прогулкам и, помнится, отправилась на одну из них и проходила мимо гусятни, когда меня окликнул Томми. Я обернулась и увидела его – он неуклюже стоял босиком на островке посреди громадных луж, опираясь для равновесия одной рукой о стену гусятни.
       – Где твои сапоги, Томми? – спросила я. Одет он был как обычно – толстый джемпер и джинсы. Только ступни голые.
       – Я тут вообще‑то рисую…
       Он засмеялся и показал мне маленькую черную тетрадку, такую же, как те, с какими всегда ходил Кефферс. После поездки в Норфолк тогда прошло уже больше двух месяцев, но, едва я увидела ее, мне сразу стало понятно, о чем речь. Но я дождалась его слов:
       – Если хочешь, Кэт, я тебе покажу.
      Он поманил меня в гусятню и сам запрыгал туда по каменистой земле. Я думала, внутри будет темно, но через окна в крыше светило солнце. Вдоль одной стены стояла негодная мебель, которую сносили сюда весь последний год, – сломанные столы, старые холодильники и тому подобное. Двухместный диванчик с черной рваной пластиковой обивкой, из‑под которой лезли клоки, на середину вытащил, видимо, сам Томми, и я догадалась, что он увидел меня, когда сидел на нем и рисовал. Рядом на полу валялись его резиновые сапоги, из голенищ торчали носки. Томми с размаху сел на диванчик и схватился за большой палец ноги.
       – Извини – ноги фу какие. Сам не заметил, как все это снял. Кажется, сейчас чем‑то порезался. Ну что, Кэт, посмотришь? Рут я показал на той неделе и с тех пор все время хотел тебе тоже. Никто, кроме Рут, не видел. Вот.
       Тогда‑то я и познакомилась с его зверинцем. Когда он сказал мне про него в Норфолке, я вообразила себе уменьшенные варианты картинок, которые мы рисовали в детстве. Поэтому теперь меня ошеломила детальность каждого изображения. Не сразу даже понятно было, что это живые существа. Первое впечатление – как если убрать заднюю стенку у радиоприемника: крохотные канальцы, переплетающиеся сухожильица, миниатюрные «винтики и колесики» были вырисованы с тщательностью, доходящей до одержимости, и только отодвинув страницу подальше, можно было увидеть, что это, скажем, птица или подобие броненосца.
       – Это вторая моя тетрадка, – сказал Томми. – Первую нельзя никому показывать. У меня не сразу пошло как надо.
       Тем временем он натягивал носок, откинувшись на спинку диванчика, и тон старался сделать равнодушно‑небрежным – но я‑то знала, что для него очень важно, как я отреагирую. И тем не менее я не могла с ходу расхвалить его работу. Отчасти, может быть, из‑за тревожных мыслей о том, как бы из‑за этих усилий в области искусства у него опять не начались большие неприятности. Но вдобавок то, что я увидела, было настолько не похоже на все, чему нас учили в Хейлшеме, что я просто не знала, как к этому отнестись. Я сказала примерно вот что:
        – Боже мой, Томми, сколько же нужно сосредоточенности! Удивляюсь, как у тебя зрения хватает при таком свете на эти малюсенькие мелочи. – Потом, переворачивая страницы дальше, я, может быть, из‑за того, что все еще не надумала, как это вслух оценить, добавила: – Интересно, что сказала бы Мадам, если бы увидела.
       Я произнесла это шутливым тоном, и Томми в ответ усмехнулся, но в воздухе повисло что‑то новое, чего в нем раньше не было. Я продолжала листать тетрадку, заполненную примерно на четверть, и не поднимала на Томми глаз, жалея, что упомянула про Мадам. В конце концов я услышала:
       – Мне надо еще очень сильно постараться, чтобы ей можно было показать.
       Я не знала, воспринимать ли это как сигнал, чтобы я сказала что‑нибудь хвалебное, – а между тем у меня начала возникать неподдельная симпатия к этим фантастическим существам. В каждом из них при всем обилии деятельных, словно бы металлических элементиков была какая‑то нежность, даже хрупкость. Мне вспомнилось сказанное им в Норфолке, что, когда он их рисовал, его заботило, как они будут защищаться, как смогут добираться и дотягиваться до необходимого, и, глядя на них теперь, я тоже об этом беспокоилась. Тем не менее по какой‑то непонятной причине слова похвалы застревали у меня в горле.
       Потом Томми сказал:
        – Я не только ведь ради этого стал их рисовать. Мне просто нравится. Я тут засомневался, Кэт, – держать это дальше в секрете или нет? Пусть кто‑то и узнает – что особенно страшного? Ханна вон до сих пор занимается своими акварелями, многие старожилы тоже что‑то такое делают. Я не в том смысле, что буду ходить и всем подряд показывать. Но я вот думаю – стоит ли сейчас секретность разводить?
       Наконец‑то я смогла поднять на него глаза и что‑то произнести более или менее убежденным тоном. Я сказала:
       – Не стоит, Томми, конечно, не стоит. У тебя отлично получается. По‑настоящему здорово. Прятаться здесь из‑за этого – дурь полнейшая.
       Он ничего на это не ответил, но ухмыльнулся, точно смакуя про себя какую‑то шутку, и мне понятно было, как я его осчастливила. Потом мы, насколько помню, уже мало о чем говорили. Кажется, он надел вскоре сапоги и мы оба вышли из гусятни. Это был, повторяю, единственный раз за всю весну, когда мы с Томми прямо коснулись в разговоре его теории.
       Потом настало лето, и исполнился год с тех пор, как мы приехали в Коттеджи. Микроавтобус привез новую группу воспитанников – в точности как нас в прошлом году, только теперь все они были не из Хейлшема. В каком‑то смысле это было для нас облегчением: мы все, по‑моему, тревожились, что появление новых наших может осложнить обстановку. С другой стороны, у меня, по крайней мере, этот неприезд бывших однокашников усиливал ощущение, что Хейлшем остался далеко в прошлом, что все былые связи ослабевают. Мало того что Ханна и еще некоторые постоянно вели разговоры об отъезде вслед за Элис на курсы; вдобавок к этому другие, например Лора, завели бойфрендов не из числа хейлшемцев, и можно было почти что и забыть, что мы когда‑то были одна компания.
       А тут еще притворство Рут, которая делала вид, будто ничего про Хейлшем не помнит. Да, это проявлялось по большей части в мелочах, но такие мелочи все сильней меня раздражали. Однажды, к примеру, мы сидели за кухонным столом после долгого завтрака: Рут, я и несколько старожилов. Один из них говорил о том, что если на ночь наешься сыру, то потом беспокойно спишь, и я, повернувшись к Рут, сказала примерно вот что: «Помнишь – мисс Джеральдина нас все время об этом предупреждала?» Замечание было сделано мимоходом, и от Рут только и требовалось, что улыбка или кивок. Но она сочла нужным уставиться на меня непонимающим взглядом, и только когда я сказала старожилам в порядке объяснения: «Это одна из наших опекунш», Рут нахмурила брови и кивнула, как будто только сейчас вспомнила.
       В тот раз я так это и оставила, но был другой случай, когда я возмутилась, – мы с ней сидели вечером в заброшенной будке для пассажиров на бывшей автобусной остановке. Я рассердилась, потому что одно дело – играть в эту игру перед старожилами и совсем другое – когда нас только двое и мы обсуждаем серьезные вещи. В какой‑то момент разговора я заметила вскользь, что в Хейлшеме кратчайшая дорога к пруду через заросли ревеня лежала вне разрешенной территории. И когда Рут напустила на себя озадаченный вид, я бросила говорить, о чем говорила, и упрекнула ее:
       – Рут, забыть про это ты никак не могла. Так что перестань валять дурака!
       Не одерни я ее так резко – скажем, пошутила бы беззлобно и продолжала свое, – Рут почувствовала бы, как нелепо себя ведет, рассмеялась бы, и все. Но после такого выпада она свирепо уставилась на меня и сказала:
       – Какое, не пойму, это имеет значение? При чем тут вообще заросли ревеня? Давай рассказывай дальше, не отвлекайся.
        Было уже довольно поздно, летнее солнце садилось, в старой будке после недавней грозы было сыро и затхло, и желания объяснять, почему это все‑таки имеет значение, у меня не возникло. И хотя я не стала развивать тему и продолжила прерванный разговор, доверительность пропала, и это вряд ли могло помочь нам разобраться с трудностями, которые мы испытывали.
       Но чтобы объяснить, о чем мы говорили в тот вечер, мне надо будет вернуться немного назад. Если точнее – на несколько недель назад, к началу лета. Некоторое время у меня была связь с одним старожилом, которого звали Ленни, – честно говоря, секс в чистом виде, ничего больше. Но вдруг он решил начать подготовку и уехал на курсы. Это как‑то выбило меня из колеи, и Рут повела себя выше всяких похвал: спокойно, без суеты заботилась обо мне, всегда готова была подбодрить, если я хандрила. Она постоянно оказывала мне мелкие услуги: то сандвич сделает, то подменит меня, когда моя очередь убирать.
       Потом – спустя недели две после отъезда Ленни – мы однажды полуночничали вдвоем в моей чердачной комнатушке, болтали, пили чай, и Рут, когда заговорили про Ленни, довела меня до хохота. Он был в общем‑то неплохой парень, но, стоило мне начать рассказывать о нем кое‑какие интимные вещи, возникло ощущение, что все связанное с ним – сплошная умора, и мы смеялись не переставая. Потом в какой‑то момент Рут принялась водить пальцем по кассетам, лежащим стопками вдоль моей гладильной доски. Она делала это с рассеянным видом, продолжая смеяться; но позднее на меня напало подозрение, что никакой случайности тут не было, что кассету она заметила раньше, не один день назад, – возможно, даже рассмотрела хорошенько для верности – и затем дождалась подходящего момента, чтобы «обнаружить». Годы спустя я осторожно намекнула на это Рут, но впечатление было, что она не понимает, о чем я говорю, так что, может быть, я и ошиблась. Как бы то ни было – вот мы покатываемся и покатываемся со смеху по поводу все новых подробностей, которые я выдаю про бедного Ленни, – и вдруг точно вилку из розетки выдернули. Рут лежит на боку на моем ковре, вглядывается при неярком свете в стопку кассет – и миг спустя Джуди Бриджуотер уже у нее в руках. После паузы, затянувшейся, казалось, на целую вечность, она спросила:
       – И давно она у тебя опять?
       Стараясь выбирать выражения понейтральнее, я рассказала ей, как мы с Томми обнаружили кассету в Норфолке, пока она проводила время с остальными. Она продолжала ее рассматривать, потом промолвила:
       – Значит, ее Томми для тебя нашел.
       – Нет. Я сама нашла. Я первая ее увидела.
       – Ты ничего мне не говорила, он тоже. – Она пожала плечами. – Или я плохо слушала.
       – Про Норфолк оказалась правда, – заметила я. – Ну, помнишь, – что это «край потерь» для всей Англии.
       У меня мелькнула мысль, что Рут притворится, будто не помнит, но она глубокомысленно кивнула.
       – Жаль, я тогда не сообразила, – сказала она. – Надо было мой красный шарф поискать.
       Мы обе засмеялись, и неловкость вроде бы прошла. Но в том, как Рут, не развивая тему, положила кассету на место, было что‑то такое, из‑за чего я подумала: нет, это еще не конец.
       Не знаю, направляла ли Рут последующий разговор в нужную ей сторону в свете своего открытия, или же мы двигались туда независимо ни от чего и она только потом сообразила, как все это можно использовать. Мы опять взялись обсуждать Пенни, главным образом как он занимался сексом, и снова начали покатываться со смеху. И тут‑то я – кажется, на радостях, что она наконец увидела кассету и не закатила по этому поводу никакой сцены, – повела себя не слишком аккуратно. Дело в том, что вскоре мы, отсмеявшись над Ленни, стали смеяться уже над Томми. Вначале вполне добродушно, как бы проявляя к нему таким образом теплое отношение. Но потом мы принялись высмеивать его животных.
       Я никогда, повторяю, не была уверена, что Рут нарочно к этому вырулила. Если честно, я даже не могу поручиться, что она первая упомянула его рисунки. И, начав смеяться, я смеялась с ней наравне – над тем, что одно из существ выглядит так, словно надело трусики, что другое похоже на расплющенного ежа. Мне, конечно, следовало сказать среди этого смеха, что рисунки вообще‑то мне нравятся, что Томми молодец, что он вышел на хороший уровень. Но я ничего такого не сказала. Отчасти – из‑за кассеты; и еще, если уж совсем начистоту, может быть, из‑за того, что я довольна была пренебрежительным отношением Рут к творчеству Томми, имея в виду все, что с этим связано. Насколько помню, мы, когда наконец стали прощаться в ту ночь, чувствовали, что очень близки друг другу. Уходя, она погладила меня по щеке со словами:
       – Умница, Кэти, как хорошо, что ты никогда не унываешь.
       Поэтому я совершенно не была готова к тому, что произошло на кладбище несколько дней спустя. Рут обнаружила тем летом в полумиле от Коттеджей очень милую старинную церквушку, позади которой был заброшенный погост с покосившимися старыми надгробиями среди травы. Там все изрядно заросло, но было тихо, спокойно, и Рут завела привычку сидеть там и читать у дальней стороны ограды, на скамейке под большой ивой. Поначалу я была от этого не в восторге, помня, как прошлым летом мы все вместе сидели на траве прямо там, у Коттеджей. Тем не менее, если я, гуляя, двигалась в ту сторону и предполагала, что Рут может быть там, ноги сами меня несли через низкие деревянные воротца и дальше по заросшей тропинке мимо надгробий. В тот день было тепло и безветренно, и я шла по тропинке в какой‑то задумчивости, читала надписи на камнях и вдруг увидела под ивой не только Рут, но и Томми.
       Она сидела на скамейке, а Томми стоял, положив пятку на ржавый подлокотник, беседовал с ней и одновременно делал какое‑то упражнение на растяжку мышц.
       Как серьезный разговор это не выглядело, и я без колебаний к ним подошла. Наверно, я должна была что‑то уловить в том, как они со мной поздоровались, но явного точно ничего не было. Мне очень хотелось сообщить им одну сплетню насчет новоприбывших, поэтому некоторое время я просто молола языком, а они кивали и лишь изредка о чем‑то по мелочи меня спрашивали. До меня не сразу дошло, что между ними что‑то происходит, и даже когда я умолкла и после паузы спросила: «Я ничему не помешала?», тон у меня был скорее шутливый. Но Рут ответила:
       – Томми тут излагал мне свою гениальную теорию. Говорит, тебе уже все рассказал. Давным‑давно причем. Теперь вот и до меня милостиво снизошел.
       Томми набрал воздуху и хотел что‑то сказать, но Рут издевательским шепотом произнесла:
       – Поведал мне великую тайну Галереи!
       Они оба смотрели на меня, точно я была теперь главным действующим лицом и от меня зависело, что произойдет дальше.
       – Не такая уж глупая теория, – сказала я. – Может быть, и верная, я не знаю. А ты что думаешь, Рут?
       – Мне клещами пришлось тянуть из этого молодца. Не очень‑то ты хотел говорить – правда, дорогуша? Пришлось нажать на него как следует, чтобы узнать, что стоит за всем этим искусством.
       – Я не только для этого, – мрачно возразил Томми, не снимая ступню с подлокотника и продолжая упражняться. – Я всего‑навсего сказал, что если с Галереей дело обстоит именно так, то я могу попытаться. Могу представить им своих животных…
       – Томми, лапочка, будь добр, не выставляй себя перед нашей подругой полным идиотом. Передо мной – ладно, так и быть. Но не выставляй перед нашей милой Кэти.
       – Не понимаю, что тебя так смешит, – сказал Томми. – Теория как теория, не хуже любой другой.
       – Да не над теорией твоей все будут смеяться, дорогой ты мой. Теорию‑то, может, люди и переварят. Но вообразить, что ты сможешь подействовать на Мадам своими зверюшками…
       Рут улыбнулась и покачала головой. Томми молчал и продолжал тянуть мышцы. Я хотела ему помочь и пыталась найти какие‑то слова, чтобы подбодрить его и в то же время не разозлить Рут еще больше. Но как раз в этот момент Рут сказала то, что сказала. Ощущение от ее слов уже тогда было очень неприятное, но, стоя в тот день на кладбище, я и не подозревала о дальних последствиях, которые они будут иметь. Она сказала вот что:
       – Ведь не я одна, родной ты мой. Кэти вот тоже считает твоих животных полной белибердой.
       Моим первым побуждением было возмутиться, потом – рассмеяться. Но тон, которым Рут это произнесла, был очень уверенным, и мы, все трое, знали друг друга достаточно хорошо, чтобы можно было не сомневаться: за ее словами что‑то стоит. Поэтому я так рта и не раскрыла, а в уме между тем лихорадочно перебирала прошлые разговоры, пока с холодным ужасом не наткнулась на тот поздний вечер у меня в комнате.
       – Пока люди будут думать, что ты рисуешь этих малюток шутки ради, все будет хорошо, – промолвила Рут после паузы. – Но не говори никому, что это у тебя всерьез. Очень прошу.
       Томми снял ногу с подлокотника и вопросительно смотрел на меня. Вдруг в нем опять проступил ребенок, лишенный всякой защитной маски, и я видела, что в глубине его взгляда сгущается что‑то темное и тревожное.
       – Томми, пойми простую вещь, – продолжала Рут. – Если мы с Кэти над тобой от души посмеялись, особого значения это, конечно, не имеет. Потому что это мы. Но, пожалуйста, никого больше в это не посвящай.
     
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений