Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июнь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
     
       Мы довольно долго глядели, не говоря ни слова. Потом вдруг увидели, что две женщины в другой части помещения заметили нас. Одна подняла руку и неуверенно нам помахала. Это нас пробудило, и, панически хихикая, мы пустились наутек.
       Чуть дальше по улице мы остановились и возбужденно заговорили все разом. Все – кроме Рут, которая среди этого шума не раскрывала рта. Трудно было в ту минуту понять ее лицо: разочарована она точно не была, но настоящего восторга в ней тоже не чувствовалось. Возникшая у нее полуулыбка могла бы появиться на лице у матери обычного семейства, которая обдумывает ситуацию, в то время как дети кричат, скачут вокруг и требуют, чтобы она сказала: да, разрешаю вам то‑то и то‑то. В общем, мы стояли, наперебой делились впечатлениями, и я, к своей радости, честно могла сказать, как и другие, что женщина, которую мы видели, – вполне реальная кандидатура. По правде говоря, мы все испытывали облегчение: пока шли поиски, мы, не вполне это сознавая, готовились пережить разочарование. Но теперь можно было спокойно ехать обратно, Рут могла вдохновляться увиденным, все остальные могли ее в этом поддерживать. И офисная жизнь, которую, судя по всему, вела эта женщина, была так близка к той, что Рут себе и нам рисовала, как только можно было надеяться. Несмотря на все, что происходило между нами в течение дня, в глубине души никто из нас не хотел, чтобы Рут вернулась в Коттеджи ни с чем, и в тот момент мы считали, что такого случиться не может. И все, я уверена, было бы в порядке, поставь мы тогда точку. Но Рут предложила:
       – Давайте пару минут посидим – вон там, на той стенке. Когда они про нас забудут, можно будет еще раз подойти посмотреть.
       Мы не были против, но, когда шли к низенькой стенке, окружавшей маленькую автостоянку, Крисси сказала с энтузиазмом, которого было, пожалуй, чуть больше, чем нужно:
       – Но даже если мы ее больше не увидим, мы ведь все согласились, что она – твое «возможное я». А офис – прелесть. Просто нет слов.
        – Давайте выждем несколько минут, – сказала Рут. – Потом вернемся.
       Я садиться на стенку не стала, потому что она была сырая и крошилась, и еще потому, что в любой момент, казалось, кто‑нибудь мог появиться и закричать, что здесь рассиживать не положено. А вот Рут, ничем не смущаясь, села на нее верхом. Я и сегодня очень живо вспоминаю те десять – пятнадцать минут, что мы там прождали. О «возможном я» никто больше не говорит. Мы делаем вид, что просто проводим в свое удовольствие свободное время: беззаботная однодневная вылазка, живописное место. Родни, чтобы показать, как ему здесь хорошо, исполняет коротенький танец: залезает на стенку, балансируя идет по ней, потом нарочно валится. Томми отпускает шуточки по поводу прохожих, не очень смешные, но мы дружно хохочем. Молчит одна Рут, которая сидит, окруженная нами, верхом на стенке. Она почти не шевелится, улыбка с ее лица не сходит. Ветер ерошит ей волосы, в глаза бьет яркое зимнее солнце, и непонятно – то ли она улыбается, глядя на наши кривляния, то ли просто щурится от света. Вот какие картинки сохранились у меня от ожидания у автостоянки. Судя по всему, мы ждали, пока Рут скажет, что пора идти смотреть второй раз. Она так этого и не сказала, потому что случилось вот что.
       Томми, который забавлялся на стенке вместе с Родни, вдруг спрыгнул и замер. Потом сказал:
       – Вон она идет. Та самая.
       Мы мигом бросили дурачиться и уставились на женщину, приближавшуюся со стороны офиса. На ней теперь было кремовое пальто, и она все никак не могла застегнуть на ходу портфель. Что‑то там было не так с замком, и она раз за разом замедляла шаг и пыталась снова. В каком‑то трансе мы провожали ее глазами, пока она шла мимо по другой стороне улицы. Когда она уже поворачивала на Главную, Рут вскочила:
        – Пошли посмотрим, куда она сейчас.
       Мы стряхнули оцепенение и отправились вдогонку. Крисси пришлось даже сказать всем, чтобы шли помедленнее, а то могут подумать, будто женщину преследует какая‑то банда. Мы двигались за ней по Главной улице на разумном расстоянии, хихикали, обходили людей, разделялись и опять соединялись. Было, наверно, часа два, магазины торговали вовсю, и на тротуаре было полно народу. Иногда она почти пропадала из виду, но все‑таки мы не теряли ее – слонялись перед витринами, когда она заходила в магазины, проталкивались среди мам с прогулочными колясками и пожилых людей, когда она опять появлялась на улице.
       Потом эта женщина свернула с Главной улицы в прибрежные переулки. Крисси обеспокоилась, что в менее людном месте она обратит на нас внимание, но Рут шла и шла, и мы следовали за ней.
       В конце концов мы попали на узкую улочку, где изредка встречались магазины, но большей частью стояли жилые дома. Нам опять пришлось идти гуськом, и один раз, когда навстречу ехал грузовичок, мы прижались к стене дома, чтобы его пропустить. Вскоре на всей улице только и было людей, что она и мы, и, оглянись она, не заметить нас было бы невозможно. Но она двигалась, не оборачиваясь, шагов на десять – пятнадцать впереди, а потом вошла в дверь под вывеской «Салон Портуэя».
       Я не раз после этого бывала в «Салоне Портуэя». Несколько лет назад у него сменился владелец, и теперь там продаются всевозможные художественные вещицы – горшки, блюда, керамические фигурки животных. Но в то время там были две большие белые комнаты с одними картинами, свободно и красиво расположенными – очень много пространства вокруг каждой. Деревянная вывеска над входом и сейчас, впрочем, та же самая. Так или иначе, после того как Родни сказал, что на этой тихой улочке мы выглядим очень подозрительно, мы решили войти. Внутри по крайней мере можно было притвориться, что мы рассматриваем картины.
       Вошли и увидели, что женщина, которая нас интересовала, разговаривает с седой дамой гораздо старше ее – судя по всему, главным лицом здесь. Они сидели по разные стороны маленького письменного стола у двери, и кроме них в салоне никого не было. Ни та ни другая не обратила на нас особого внимания, и мы, рассредоточившись, постарались сделать вид, что нас завораживают полотна.
       Между прочим, я и правда, как ни захвачена была отысканием «возможного я», начала получать удовольствие от картин и от здешнего спокойствия самого по себе. От Главной улицы мы ушли, казалось, на сотню миль. Стены и потолок были чуть желтоватого оттенка, там и тут высоко были развешаны куски рыболовных сетей и изъеденные временем части лодок. В картинах, в основном выполненных маслом в насыщенных синих и зеленых тонах, тоже преобладала морская тематика. Может быть, на нас на всех внезапно напала усталость – ведь мы выехали задолго до рассвета, – потому что я заметила: не я одна погрузилась здесь в какую‑то дремоту. Мы разошлись по разным углам, разглядывали одну картину за другой и лишь изредка вполголоса подзывали друг друга: «Иди‑ка сюда, посмотри». Между тем седая дама и «возможное я» все время разговаривали, не особенно громко, но нам было слышно, потому что в этом салоне голоса словно бы наполняли все помещение. Они обсуждали какого‑то мужчину, знакомого им обеим, который не мог найти общего языка со своими детьми. Мы слушали, иногда на них поглядывали, и мало‑помалу что‑то стало меняться. Не только для меня, но и для других – я это чувствовала. Если бы мы, увидев эту женщину через стеклянную стену офиса, на том и кончили, и даже если бы мы, идя за ней по городу, потеряли ее, мы все равно могли бы вернуться в Коттеджи взволнованными и торжествующими. Но сейчас, в салоне, женщина была слишком близко к нам, гораздо ближе, чем мы в действительности хотели. И чем больше мы смотрели и слушали, тем меньше она казалась похожей на Рут. Это ощущение росло среди нас почти осязаемо, и я знала, что Рут, вроде бы поглощенная картиной в другой части зала, испытывает его в такой же мере, как и остальные. Вот почему, вероятно, мы так долго бродили по салону: откладывали момент, когда надо будет обменяться мнениями.
       Потом вдруг женщина поднялась и вышла – а мы всё стояли, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Чтобы следовать за ней дальше, такого и в мыслях ни у кого не было, секунда шла за секундой, и молча мы, казалось, приходили к согласию о том, как нам теперь все видится.
       В конце концов седая дама встала из‑за стола и сказала Томми, который был к ней ближе всех:
       – Прелестнейшая вещь. Самая моя любимая.
       Томми повернулся к ней и издал смешок. Я поспешила ему на выручку, а дама между тем спросила:
       – Студенты, да? Искусство изучаете?
       – Нет, не то чтобы студенты, – ответила я до того, как Томми мог открыть рот. – Мы просто, ну, интересуемся.
       Седая дама лучезарно улыбнулась и начала рассказывать о художнике, на чье полотно мы смотрели: как она с ним связана, какой творческий путь он прошел. Это по крайней мере вывело нас из оцепенения, и мы собрались около нее послушать, как в Хейлшеме собирались около начавшего говорить опекуна. Седая дама, видя такое, сильно воодушевилась, и мы стали кивать и вставлять слова восхищения, слушая про то, где писались эти картины, в какое время дня художник предпочитал работать, как в некоторых случаях он обходился без эскизов. Потом, когда ее рассказ подошел к естественному концу, мы дружно вздохнули, поблагодарили ее и вышли.
       Из‑за того, что улица была очень узкая, мы некоторое время не могли как следует все обсудить, и все, думаю, были этому только рады. Мы двигались друг за другом, и Родни, который шел первым, театральным жестом взметнул руки, словно был в таком же восторге, как вначале, когда мы только сюда приехали. Но это было не очень убедительно, и, выйдя на более широкую дорогу, мы замедлили шаги и, шаркая, остановились.
       Мы опять находились у края утеса. И если перегнуться через перила, можно было, как раньше, увидеть зигзагообразные тропинки, спускающиеся к самому берегу, только на этот раз внизу еще была видна пешеходная дорожка с рядами закрытых на зиму торговых палаток.
       Какое‑то время мы просто смотрели на все, подставляя лица ветру. Родни по‑прежнему пыжился, стараясь быть веселым, – можно подумать, твердо решил, что ничему не позволит испортить такую отменную вылазку. Он стал показывать Крисси что‑то в море – очень далеко, у самого горизонта. Но Крисси отвернулась от него и сказала:
       – Так – я думаю, мы все согласны, да? Это не Рут – Она издала короткий смешок и коснулась рукой плеча Рут. – Мне очень жаль. Как и всем, конечно. Но Родни ругать, в общем‑то, не за что. Не такая уж глупая была затея. Согласитесь, когда мы увидели ее через это стекло, было ведь ощущение…
       Она замолчала, потом опять дотронулась до плеча Рут. Та ничего не сказала, но слегка повела плечом – выглядело почти что так, словно она хотела сбросить руку. Искоса Рут смотрела вдаль – скорее на небо, чем на воду. Я видела, что она расстроена, но кому‑то, кто не так хорошо ее знал, вполне могло показаться, что она просто задумалась.
       – Извини, Рут, – сказал Родни и тоже похлопал ее по плечу. Но, судя по улыбке, он ни секунды не сомневался, что упрекать его совершенно не в чем. Так просит прощения тот, кто попытался оказать тебе услугу, которой ты почему‑то не смог воспользоваться.
       Глядя в ту минуту на Крисси и Родни, я, помнится, думала: нет, они ничего. По‑своему они добры и стараются подбодрить Рут. В то же время, однако, – хотя обращались к Рут они, а мы с Томми молчали, – я была на них в каком‑то смысле обижена за подругу. Потому что сочувствие сочувствием, а в глубине души они, я видела, испытывали облегчение. Облегчение от того, что все вышло так, как вышло: что можно утешать Рут, вместо того чтобы завистливо следить за головокружительным взлетом ее надежд. Облегчение от того, что в них не окрепнет мысль, которая и будоражила их, и мучила, и пугала, – мысль, что нам, хейлшемским, открыты многие возможности, закрытые для них. Помню, я думала тогда, как сильно они, Крисси и Родни, отличаются от нас троих.
       Потом Томми сказал:
       – Не понимаю, какая, собственно, разница. Мы ведь так, развлечение себе хотели устроить.
       – Ты, Томми, может быть, и развлекался, – холодно отозвалась Рут, все еще глядя в пространство. – Если бы мы твое «возможное я» искали, ты относился бы ко всему иначе.
       – Так же относился бы, – возразил Томми. – По‑моему, это все не имеет значения. Пусть даже ты ее найдешь, эту самую модель, с которой ты скопирована. Все равно – какая разница?
        – Глубокое соображение! Что бы мы без тебя делали, Томми? – съязвила Рут.
       – А по‑моему, Томми прав, – вмешалась я. – Глупо предполагать, что у тебя будет такая же жизнь, как у этой модели. Я согласна с Томми. Это было развлечение. Не надо так серьезно.
       И я тоже коснулась рукой плеча Рут. Я хотела, чтобы она почувствовала отличие от прикосновений Крисси и Родни, и потому сознательно выбрала в точности то же место. Я ожидала какого‑то отклика, сигнала, что от меня и Томми она иначе принимает знаки сопереживания, чем от старожилов. Но она не отреагировала вовсе – даже плечом не повела, как под рукой Крисси.
        Я услышала, как Родни за спиной у меня расхаживает взад‑вперед, давая понять, что ему холодно на таком ветру.
       – Может, зайдем сейчас к Мартину? – предложил он. – Он вон там живет, совсем близко, за теми домами.
        Внезапно Рут вздохнула и повернулась к нам.
       – Честно говоря, я с самого начала знала, что это глупость.
       – Конечно, – рьяно подтвердил Томми. – Так, развлечение.
       Рут взглянула на него раздраженно. – Томми, будь добр, оставь свое «так, развлечение» при себе. Всем уже надоело. – Потом, повернувшись к Крисси и Родни, она сказала:
       – Я не хотела говорить, когда в первый раз от вас об этом услышала. Но поймите простую вещь: это дело безнадежное. Они никогда, никогда не берут таких, как эта женщина. Сообразите: с какой стати она захочет? Мы все это понимаем, только признаваться себе не желаем. Нет, мы скопированы совсем не с таких…
       – Рут, – решительно перебила ее я. – Рут, прекрати.
       Но она продолжала: – Мы все это знаем. Мы скопированы с отбросов. С наркоманов, проституток, пьяниц, бродяг. Кое‑кто, может быть, с заключенных – с тех, которые не психи. Вот от кого мы произошли. Мы все это понимаем, так почему прямо не сказать? От такой женщины? Как же, держи карман. Да, ты прав, Томми. Так, развлечение. Приятно себя кем‑то вообразить. Та пожилая женщина в салоне, ее знакомая, – за кого она нас приняла? За студентов, изучающих искусство? Думаете, она бы так же с нами говорила, если бы знала, кто мы такие? Что она, по‑вашему, ответила бы, если бы мы ее спросили: «Простите, пожалуйста, вы случайно не знаете, была ли ваша подруга моделью для клонирования?» Да она вышвырнула бы нас вон! Раз мы это понимаем, чего молчать? Хотите искать «возможные я», всерьез хотите – так ищите на помойке. В сточной канаве. В толчке ищите – вот откуда мы все вышли.
       – Рут. – Голос Родни был твердым, и в нем звучало предостережение. – Хватит об этом, забудем, и пойдем навестим Мартина. Сегодня у него как раз выходной. Он смешной, веселый, он тебе понравится.
       Крисси обняла Рут одной рукой.
       – Правда, Рут, пойдем. Родни дело предлагает.
        Рут сделала шаг, и Родни двинулся было.
        – Вы идите, если хотите, – тихо сказала я. – Я не иду.
       Рут обернулась и вгляделась в меня.
        – Вот так‑так. Кто из нас теперь в расстроенных чувствах?
       – Я не в расстроенных чувствах. Просто, Рут, иногда ты несешь такое, что уши вянут.
       – Надо же, какое расстройство. Бедная Кэти. Ох как мы правду не любим.
       – Дело не в этом. Я не хочу идти в гости к помощнику. Мы не должны их посещать, и я с ним даже не знакома.
       Рут пожала плечами и переглянулась с Крисси.
       – Ну что ж, – сказала она. – Не вижу причин все время ходить одной компанией. Если эта маленькая особа не желает с нами идти, пусть остается. Может побыть одна.
       Она наклонилась к Крисси и театральным шепотом произнесла:
       – Это всегда самое лучшее, когда Кэти не в духе. Оставить одну, и потихоньку у нее наладится.
       – К четырем будь у машины, – сказал мне Родни. – Иначе придется добираться автостопом. – Он помолчал, усмехнулся, – Да ладно тебе, Кэти, не грусти. Пошли с нами.
       – Нет. Идите. Я не хочу.
       Родни пожал плечами и опять двинулся к дому Мартина. Рут и Крисси – за ним, но Томми остался на месте. Только когда Рут изумленно на него уставилась, он сказал:
       – Я не пойду, я побуду с Кэт. Если мы не все вместе, я с Кэт побуду.
        Рут метнула в него негодующий взгляд, повернулась и зашагала. Крисси и Родни, посмотрев на Томми смущенно, тоже пошли куда собирались.
     
    Глава 15

       Мы с Томми, облокотившись на перила, рассматривали море и небо, пока остальные точно не скрылись за поворотом.
       – Это просто трепотня, – сказал он наконец. Потом, после паузы: – Так говорят, когда себя жалеют. Трепотня. От опекунов я никогда ничего такого не слышал.
        Я двинулась в противоположную от жилища Мартина сторону и не воспротивилась тому, чтобы Томми пошел рядом.
       – Да не огорчайся ты из‑за этого, – продолжал Томми. – Рут сейчас все время так себя ведет. Пар выпускает. И даже пусть это правда, пусть это насколько‑нибудь правда – все равно, мы же ей с тобой сказали: какая разница? Оригиналы, с которых мы скопированы, кто бы они ни были, не имеют к нам отношения. И нечего, Кэт, из‑за этого огорчаться.
       – Хорошо, – сказала я и нарочно подтолкнула его плечом. – Хорошо, хорошо.
       Мне показалось – хотя я не могла быть уверена, – что мы идем к центру города. Я пыталась придумать другую тему для разговора, но Томми меня опередил:
       – Помнишь этот «Вулвортс», где мы были сегодня? Пока вы все ходили по залу, я кое‑что искал. Кое‑что для тебя.
       – Подарок? – Я удивленно вскинула на него глаза. – Не уверена, что Рут бы это одобрила. Разве только ты ей сделал бы подарок посолиднее.
       – Вроде подарка. Но я не смог найти. Не собирался тебе говорить, но теперь появился шанс – шанс еще раз попробовать. Только ты мне помоги, я плохо ориентируюсь в магазинах.
       – Что‑то я не понимаю. Хочешь сделать мне подарок, но я должна помочь его выбрать?..
       – Да нет, я знаю, что это должно быть. Просто… – Он засмеялся и пожал плечами. – Ладно уж, чего темнить. В том магазине у них есть полка со всякой музыкой, с массой кассет. Вот я и начал искать ту, которую ты тогда потеряла. Помнишь, Кэт? Только вот я позабыл, как она точно называется.
       – Моя кассета? Томми, я и не думала, что ты про нее знаешь.
       – Знаю. Это Рут мне сказала, и не мне одному, она просила людей поискать, говорила, ты очень расстроена. И я пытался тогда ее найти. Тебе не стал говорить, но я много где смотрел. Я подумал – есть места, куда ты не сможешь сама заглянуть. Спальни мальчиков и тому подобное. Помню, я кучу времени потратил, но все без толку.
       Я взглянула на него и почувствовала, что мое дрянное настроение улетучивается.
       – Надо же, а я и знать не знала. Очень мило с твоей стороны, Томми.
       – Хотел тебе помочь, но ничего не вышло. И когда в конце концов я понял, что кассета не найдется, я сказал себе: поеду когда‑нибудь в Норфолк и там все‑таки отыщу.
       – Норфолк, край потерь, – промолвила я и огляделась. – Вот мы в него и попали!
       Томми тоже огляделся, и мы остановились. Улочка, куда мы углубились, была узенькая, но не настолько, как та, где салон. Некоторое время мы по‑театральному озирались по сторонам, потом захихикали.
       – Что, может, не такая уж и глупая была идея? – сказал Томми. – Там, в «Вулвортсе», кассет было очень много, и я подумал – наверно, есть и твоя. Но, кажется, ее там нет.
       – Кажется? Ты что, даже не посмотрел как следует?
       – Посмотрел, посмотрел. Но дело в том, что… Очень обидно, но я не мог вспомнить название. Тогда в Хейлшеме я залезал к ребятам в коллекционные сундучки, чего только не делал – а теперь вот вспомнить не могу. Джулия Бриджез или что‑то в этом роде…
       – Джуди Бриджуотер. «После захода солнца».
       Томми очень серьезно покачал головой.
       – Этого там точно нет.
       Я со смехом заехала ему в плечо кулаком. У него стало озадаченное лицо, и я сказала:
       – Томми, в «Вулвортсе» этого и не могло быть. Они торгуют новейшими хитами. А Джуди Бриджуотер – допотопное старье. Просто она случайно попала на одну из наших Распродаж. Искать сейчас эту кассету в «Вулвортсе» мог только такой дурачок, как ты!
       – Я же сказал, что не разбираюсь в таких вещах. Там так много было кассет, что я подумал…
       – Много, но не все, Томми. Ладно, не переживай. Все равно это очень даже славная была идея. Я тронута. Отличная идея. Как‑никак мы же в Норфолке!
       Когда мы двинулись дальше, Томми нерешительно заговорил:
       – Слушай ну, ты поняла, наверно, почему мне пришлось тебе сказать. Думал сюрприз сделать, но не вышло. Даже если бы вспомнил название – где искать, все равно понятия не имею. А теперь, когда ты все знаешь, – помоги мне, а? Поискали бы вместе.
       – Томми, ну что ты несешь!
       Я хотела сделать тон укоризненным, но не могла удержаться от смеха.
       – У нас час с лишним в запасе. Есть реальный шанс.
       – Томми, ты просто идиот. Ты что, действительно в это веришь? Во всю эту белиберду про «край потерь»?
       – Да нет, не то что прямо верю. Но почему не поискать, раз уж мы здесь? Ведь тебе, наверно, было бы приятно ее найти. И мы ничем не рискуем.
       – Ладно, так и быть. Ты полный идиот, но так и быть.
       Он беспомощно развел руками.
       – Тогда, Кэт, куда нам идти? Говорю тебе – я совсем не умею делать покупки.
        – Можно поискать в магазинах подержанных вещей, – сказала я, чуть поразмыслив. – Где продают старую одежду, старые книги. Там могут быть ящики с пластинками и кассетами.
       – Хорошо. Но где они, эти магазины?
       Даже теперь, когда я вспоминаю эту минуту – мы с Томми стоим на маленькой улочке и собираемся пуститься на поиски, – я чувствую, как во мне поднимается тепло. Вдруг все стало просто великолепно: впереди час полной свободы, и лучшего способа провести этот час и придумать нельзя. Мне всерьез пришлось удерживаться от глупого хихиканья, от того, чтобы скакать по тротуару, как малый ребенок. Не так давно, когда я ухаживала за Томми в центре реабилитации, я заговорила с ним про поездку в Норфолк, и он сказал, что ощущал в точности то же самое. Как только мы решили отправиться на поиски потерянной кассеты, все тучи словно бы разом куда‑то сдуло, и впереди у нас не было ничего, кроме веселья и смеха.
       Вначале мы заходили не в те места – в букинистические магазины или туда, где стояли старые пылесосы и ничего музыкального не имелось вовсе. Спустя какое‑то время Томми решил, что я понимаю в этом не больше, чем он, и заявил, что сам меня поведет. И по чистой случайности он сразу обнаружил улицу, где почти вплотную друг к другу торговали четыре именно таких магазина, какие нам были нужны. Витрины были полны платьев, дамских сумочек, детских ежегодников, а внутри стоял сладковатый аромат затхлости. Множество книг в мятых бумажных обложках, пыльные коробки, набитые открытками и всякими безделушками. Один магазин специализировался на всем хипповском, в другом продавались военные медали и фотографии солдат в пустыне. Но в каждом где‑нибудь да стояла большая картонная коробка, а то и две, с долгоиграющими пластинками и аудиокассетами. Мы шарили во всем этом и, честно говоря, спустя несколько минут как‑то даже почти позабыли про Джуди Бриджуотер. Мы просто получали удовольствие от того, что вместе копаемся в этих вещах; то расходились по разным углам, то опять оказывались рядом, иногда, соревнуясь, лезли в одну и ту же коробку со старьем в пыльном закутке, освещенном случайным лучом солнца.
       А потом, разумеется, я ее нашла. Я быстро перебирала футляры от кассет, думая о чем‑то постороннем, и вдруг – вот она, эта картинка, под самыми моими пальцами, совершенно такая же, как тогда, годы тому назад: Джуди, ее сигарета, кокетливый взгляд на бармена, размытые пальмы на заднем плане.
       Я никакого восклицания даже не издала, как сделала бы, попадись мне что‑нибудь просто любопытное. Я стояла там совсем неподвижно, глядя на пластмассовую коробочку и не зная, рада я или нет. На мгновение мне даже показалось, что тут какая‑то ошибка. Кассета была отличным предлогом для всего этого нашего веселья, но теперь, когда она нашлась, мы должны были остановиться. Может быть, поэтому я, к моему удивлению, какое‑то время молчала; мелькнула даже мысль притвориться, что я ничего не видела. Чем‑то он, этот футляр у меня перед глазами, неуловимо меня смущал, словно мне полагалось бы уже перерасти Джуди Бридж‑уотер. Дошло даже до того, что я выпустила футляр и позволила соседнему на него повалиться. Но узкой стороной он все равно смотрел на меня, и в конце концов я подозвала Томми.
        – Она, что ли?
       В его вопросе прозвучал неподдельный скепсис – причиной тому, скорее всего, была моя сдержанность. Я взяла футляр и держала в обеих руках; потом вдруг почувствовала громадное удовольствие – и что‑то еще, что‑то более сложное, грозившее заставить меня разрыдаться. Но я справилась с собой и всего‑навсего дернула Томми за рукав.
       – Да, она, – ответила я и в первый раз восторженно улыбнулась.
       – Просто не верится! Мы и правда ее нашли. – Как по‑твоему, может, это та самая? Именно та, которую ты потеряла?
        Я вертела в пальцах коробочку и узнавала все от и до – детали оформления вкладыша, названия песен, каждую мелочь.
       – Я отличий не вижу, – сказала я. – Но знаешь, Томми, – может быть, их тысячи таких повсюду.
       Теперь уже я в свой черед заметила, что Томми не так торжествует, как мог бы.
       – Томми, ты, кажется, не очень‑то рад за меня, – упрекнула я его, правда, тоном явно шутливым.
       – Рад, Кэт, еще как рад. Просто, ну… мне жалко, что не я ее нашел. – Он усмехнулся и продолжал:
       – Тогда, после того как ты ее потеряла, я много раз это себе представлял: как я ее найду, как тебе принесу. Что ты скажешь, какое у тебя будет лицо и так далее.
       Его голос звучал мягче обычного, взгляд был сосредоточен на пластмассовом футлярчике у меня в руках. И вдруг я очень ясно осознала, что мы в магазине одни, если не считать старика за прилавком у входа, с головой ушедшего в свои бумаги. Мы стояли на чем‑то вроде помоста в дальней части помещения, глухой и полутемной, где лежали товары, на которые старик, судя по всему, махнул рукой. Томми несколько секунд пребывал в каком‑то оцепенении – по всей видимости, прокручивал в уме одну из былых своих фантазий о том, как он возвращает мне потерянную кассету. Потом внезапно он взял футляр у меня из рук.
       – По крайней мере хоть куплю ее для тебя, – сказал он с усмешкой и прежде, чем я могла его остановить, спустился с помоста и пошел к прилавку.
        Пока старик искал кассету, соответствующую футляру, я еще чуть‑чуть побродила в глубине магазина.
       Мне по‑прежнему было немного жаль, что мы так быстро ее нашли, и только потом, когда мы вернулись в Коттеджи и я была одна в своей комнате, я по‑настоящему это оценила – то, что у меня опять есть кассета и эта песня. Но даже тогда мои переживания были по большей части ностальгическими, и сейчас, если я достаю кассету и смотрю на нее, она ровно настолько же пробуждает воспоминания о том дне в Норфолке, насколько о старых хейлшемских годах.
       Когда мы вышли из магазина, мне очень хотелось вернуть то беззаботное, почти дурашливое настроение, с которым мы в него входили. Я отпустила несколько шуточек, но Томми был в задумчивости и не реагировал.
       Дорожка, на которой мы оказались, круто пошла вверх, и примерно в сотне шагов впереди, на самом краю утеса, видна была смотровая площадка со скамейками, откуда можно было глядеть на море. Летом – прекрасное место для обычной семьи, чтобы посидеть и перекусить на свежем воздухе. Хотя сейчас дул холодный ветер, как‑то так получилось, что мы туда направились, но немного не доходя до смотровой площадки Томми замедлил шаги и сказал:
       – Крисси и Родни просто помешались на этой идее. Ну – о том, что каким‑то парам откладывают донорство, если у них настоящая любовь. Они уверены, что мы всё об этом знаем, но ведь в Хейлшеме никто ничего такого не говорил. Я, по крайней мере, не слышал – а ты, Кэт? Нет, это просто стало ходить последнее время среди старожилов. А люди вроде Рут только рады это раздуть.
       Я внимательно на него посмотрела, но понять, что это – добродушное любовное ворчание или настоящее недовольство, – было невозможно. Я видела, однако, что у него на уме и что‑то другое, не имеющее отношения к Рут, поэтому я не стала ничего говорить, просто выжидала. В конце концов он остановился совсем и носком ботинка начал двигать туда‑сюда по земле смятый бумажный стаканчик.
       – Знаешь, Кэт, – сказал он. – Я тут думал кое о чем. Да, я уверен, что мы с тобой не ошибаемся, в Хейлшеме никто про такое не говорил. Но там была масса всего, в чем мы не видели смысла в то время. И я подумал: если это правда, если этот слух на чем‑то основан – тогда очень многое можно объяснить. То, над чем мы ломали голову.
       – Что ты имеешь в виду? Что можно объяснить?
       – Например, Галерею. – Томми заговорил тише и придвинулся ко мне, точно мы все еще были в Хейлшеме и обсуждали что‑то в обеденной очереди или у пруда. – Мы ведь так и не смогли там добраться до сути – зачем вообще нужна эта Галерея? Зачем Мадам забирала все лучшие работы? Но теперь, кажется, я знаю. Помнишь, Кэт, как все спорили насчет жетонов – должны или нет их давать в обмен на то, что берет себе Мадам? И как Рой Дж. ходил разговаривать об этом с мисс Эмили? Ведь мисс Эмили кое‑что тогда ему сказала, проговорилась – вот я теперь и задумался. Мимо шли две женщины с собаками на поводках, и мы оба, хотя это был полнейший идиотизм, замолчали и стали ждать, пока они пройдут. Потом я спросила: – О чем, Томми? О чем мисс Эмили проговорилась?
       – Рой Дж. спросил ее, почему Мадам забирает наши работы. Помнишь ее ответ, как его передавали?
       – Она, кажется, сказала, что это привилегия, что мы должны гордиться…
       – Да, но не только. – Томми понизил голос до шепота. – Она еще кое‑что сказала Рою – скорее всего, у нее случайно вылетело, скорее всего, она не хотела этого говорить. Помнишь, Кэт? Она сказала ему, что через рисунки, стихи и всякое такое выявляется, какие мы есть внутри. Сказала – это выявляет ваши души.
       Когда он это произнес, я вдруг засмеялась, потому что вспомнила один рисунок Лоры, изображавший ее кишки. Тем не менее что‑то у меня в уме забрезжило.
       – Да, – сказала я. – Помню. Но к чему ты это все?
        – Я вот что думаю, – неторопливо начал Томми. – Допустим, старожилы правду говорят. Допустим, у хейлшемских действительно есть эта льгота. Допустим, двое заявляют, что любят друг друга, и просят дать им больше времени побыть вместе. Тогда, понимаешь, Кэт, должен быть способ проверки – правду они говорят или нет. Ведь люди могут просто взять и сказать, что у них любовь, просто чтобы оттянуть донорство. Видишь, да, как трудно здесь судить? Или пара может искренне подумать, что это любовь, а на самом деле это секс и ничего больше. Или просто увлечение. Понимаешь, Кэт, о чем я? Судить действительно очень трудно, и совсем исключить ошибки тут, наверно, нельзя. Но вот что самое главное: кто бы там у них ни решал, Мадам или кто другой, ему нужно на что‑то опираться. Я медленно кивнула. – И поэтому они брали наши работы…
       – Может быть. У Мадам ведь есть Галерея, где полным‑полно всякого, что воспитанники сделали начиная с раннего детства. Предположим, два человека пришли и говорят, что у них любовь. Она тогда может найти их работы за годы и годы. Найдет и посмотрит, подходят ли эти двое друг другу. Соответствуют ли. Не забывай, Кэт: то, что у нее есть, выявляет наши души. Она может решить для себя, настоящая это пара или просто у них глупое увлечение.
       Я не спеша опять двинулась по дорожке, рассеянно глядя вперед. Томми шел рядом, ожидая моего ответа. – Не знаю, – сказала я в конце концов. – То, что ты говоришь, конечно, объясняет слова мисс Эмили, которые она сказала Рою. И наверно, объясняет, почему опекуны все время считали это таким важным для нас – рисование и тому подобное.
       – Да, именно. И вот почему… – Томми вздохнул и продолжал как‑то через силу: – Вот почему мисс Люси пришлось признать, что она была не права, когда сказала мне, что это не имеет особого значения. Она так сказала, потому что пожалела меня тогда. Но на самом‑то деле глубоко внутри она знала, что это имеет значение. Преимущество хейлшемских – в том, что у них есть этот особый шанс. Но если в Галерее у Мадам ничего твоего нет, ты, можно сказать, выкинул этот шанс на помойку.
       Только после этих слов до меня дошло, к чему он клонит, и по коже у меня побежали мурашки. Я остановилась и повернулась к нему, но не успела я открыть рот, как Томми усмехнулся.
       – Если это все так, то получается, что я свой шанс профукал.
       – Томми, хоть раз было такое, чтобы твоя работа отправилась в Галерею? Может быть, совсем давно, когда ты был еще маленький?
       Я еще не договорила, а он уже качал головой. – Ты же знаешь – я всегда был в этом полный нуль. А потом еще тот разговор с мисс Люси. Я понимаю, что она добра мне хотела. Просто стало меня жалко и захотелось мне помочь. И она мне правда помогла. Но если моя теория верна…
     
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений