Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
     
     
    Я была заинтригована.

    Старшая учительница велела мне присоединяться к уроку. Незнакомка поклонилась и поприветствовала меня. Старшая учительница учила нас танцу под названием «Волосы черного дерева». Мы репетировали его уже несколько раз. Женщина танцевала очень изящно. Поначалу я чувствовала себя немного напряженно, танцуя рядом с ней, но вскоре танец взял свое, и я полностью в нем растворилась.

    Как всегда, старшая учительница критиковала мою работу. «Это слишком медленно, Мине-тян. Ускорь темп. У тебя вялые руки, напрягись». Но она ни слова не сказала той, другой женщине.

    Когда мы закончили, старшая учительница представила меня ей. Ее звали Хан Такехара.

    Мадам Такехара считалась одной из величайших танцовщиц своего поколения. Она была мастером нескольких разных школ, прославившихся тем, что они изобрели свои собственные стили и воплотили их в жизнь. Танцевать рядом с ней была большая честь для меня.

    Еще с тех пор, когда я была маленькой, я любила наблюдать за опытными танцовщицами и старалась использовать любую возможность поучиться вместе с ними. Это было одной из причин, по которой я так много времени проводила в Шимонзен: туда приезжали танцовщицы со всей Японии, чтобы получить урок у иэмото. Некоторые женщины из тех, кого я встречала в те годы в Шимонзен, сейчас сами стали иэмото своих собственных школ. Конечно, я проводила огромное количество времени, наблюдая за учительницей Иноуэ и ее ученицам.

    Спустя несколько месяцев после моего первого (провального) выступления, мне дали детскую роль в танце Оншукай, исполняемом в зимний период, когда я впервые выступала на сцене перед публикой. Следующей весной я танцевала Мияко Одори и продолжала выступать в детских ролях до тех пор, пока мне не исполнилось одиннадцать. Находиться на сцене было очень важно и полезно для меня, я приобретала опыт и уже чувствовала себя танцовщицей.

    Не ставя меня в известность, тетушка Оима приглашала моих родителей на каждое выступление, и, насколько мне известно, они всегда приходили. У меня очень плохое боковое зрение, и я не могла разглядеть людей в зале, но каким-то образом всегда знала, что они там. Мое сердце, как и сердце любого другого маленького ребенка, кричало им: «Мама, папа, посмотрите на меня! Посмотрите, как я танцую! Разве я не хорошо танцую?»

    В Японии принята шестидневная учебная неделя, так что воскресенье было моим единственным выходным днем.

    Вместо того чтобы отсыпаться, я рано вставала и бежала в Шимонзен, потому что мне было очень интересно посмотреть, чем занимаются по утрам иэмото и младшие учителя. Иногда я приходила туда в шесть утра! (Я молилась и убирала туалеты уже после возвращения из Шимонзен.) По воскресеньям занятия с детьми начинались с восьми утра, так что у меня была масса времени, чтобы понаблюдать за тем, что делают младшие учителя.

    Первым делом старшая учительница молилась, в точности так, как это делала тетушка Оима. Пока она была в алтарной комнате, младшие учителя убирали школу. Они протирали тряпками деревянную сцену, длинные коридоры и мыли туалеты. Я была поражена. Несмотря на то что они были моими учителями, занимались той же рутинной работой, что и я, поскольку они были учениками старшей учительницы.

    Все учителя завтракали вместе. А потом старшая учительница давала уроки младшим, я сидела и смотрела на их занятия. Это было самым важным моментом в моем расписании.

    Я любила жаркое и влажное лето в Киото. Частью моих занятий было каждый летний день сидеть позади старшей учительницы и обмахивать ее большим круглым бумажным веером. Мне это нравилось, поскольку позволяло непрерывно и долго наблюдать за тем, как она ведет уроки.
    Другие девочки не слишком любили махать веером, но я могла сидеть так часами. В конечном счете старшая учительница заставляла меня сделать перерыв. Другие девочки бросали жребий, кто из них будет следующей. Десять минут спустя я уже возвращалась, чтобы снова начать махать веером.

    Наряду с танцами я много занималась музыкой. Когда мне было десять лет, я отложила кото и приступила к занятиям на шамисэне, струнном инструменте с квадратной декой и длинным грифом, на котором играют медиатором. Музыка шамисэна – это традиционный аккомпанемент для танцев, принятых в Киото, включая и школу Иноуэ. Изучение музыки помогало мне понять тонкие ритмы движений.

    В японском языке существует два слова для обозначения танца. Первое – май, а второе – одори.

    Май считается приближенным к священным танцам, потому что возник именно из танцев, связанных со святынями и божествами; исполняется с древних времен как ритуальный. Такие танцы могут танцевать только люди, которые особо подготовлены и имеют специальное разрешение.

    С другой стороны, одори – танец, показывающий превратности человеческой жизни – радость и грусть одновременно.

    Этот танец все могут видеть на японских фестивалях, и исполнять его может каждый.

    Существуют только три танцевальные формы, которые относятся к май, – микомаи, танцы синтоистских святынь; бугаку, танцы императорского Двора; но май, танцы для драматического тетра Но. Танцы Киото – это май, не одори. Школа Иноуэ специализировалась на но май и была стилистически одинакова.

    В десять лет я была ярой сторонницей этого. Гордилась тем, что я танцовщица май и последовательница школы Иноуэ. Возможно, я была даже чересчур горда этим.

    Одним холодным зимним днем я, замерзшая, пришла в студию и прошла к хибачи, чтобы согреться. Там сидела девочка-подросток, я раньше никогда ее не видела. По ее прическе и одежде я могла сказать, что она шикомисан.

    Шикомисан называют тех, кто находится на первом этапе становления гейко, у кого есть контракт с окия. Я, например, никогда не была шикомисан, потому что была атотори.

    Она сидела в самой холодной части комнаты, около двери.

    – Иди сюда, садись возле огня, – сказала я, – как тебя зовут?

    – Тазуко Мекута, – ответила девочка.

    – Я буду называть тебя Меку-тян, – заявила я. Мне показалось, что она лет на пять-шесть старше меня, но в школе Иноуэ старшинство определялось датой начала учебы, а не биологическим возрастом. Так что она была по отношению ко мне «младшей». Я сняла свои таби.

    – Меку-тян, у меня чешется палец.

    Я протянула ей ногу, и она с уважением ее почесала.

    Меку-тян была приятной и нежной. Глаза ее блестели. Она напоминала мне мою старшую сестру Юкико. Я сразу же прониклась к ней симпатией.

    К сожалению, она не слишком долго училась в школе. Вскоре я потеряла с ней контакт, но мне хотелось найти такую же подругу, как она Так что я была поражена, когда однажды зимой, пройдя к хибачи, я увидела там девочку того же возраста, что и Меку-тян. Девочка уже сидела у камина и проигнорировала меня, когда я вошла в комнату. Она даже не поздоровалась. Поскольку она была новенькой, это было абсолютно невежливо.

    – Ты не можешь сидеть у хибачи, – сказала я наконец.

    – А почему нет? – немедленно отреагировала незнакомка.

    – Неважно. Ты не хочешь представиться? – спросила я.

    – Меня зовут Тошими Суганума.

    По этикету полагалось поинтересоваться, как я поживаю, но она не сделала этого.

    Я была раздражена, но, чувствуя свою ответственность и как «старшая», продемонстрировала новенькой свою огромную осведомленность насчет того, как принято себя вести в школе Иноуэ.

    Я попыталась ей все объяснить.

    – Когда ты начала брать уроки?

    Мне хотелось дать понять девочке, что я нахожусь здесь дольше, чем она, значит, она должна уважительно ко мне относиться.
    Но незнакомка не поняла.

    – Не помню. Вроде не слишком давно.

    Я пыталась придумать слова, чтобы довести до сознания девочки ее неправоту, но в это время ее позвали на урок.

    Это была настоящая проблема. Мне надо было поговорить об этом с тетушкой Оима.

    Я ушла из школы сразу же, как только закончился урок, и сделала свой круг – собака-цветы-дайшимаки – так быстро, как только могла. Всю оставшуюся дорогу домой я бежала.

    Я отдала дайшимаки тетушке Оима. Она уже была готова запеть, но я остановила ее.

    – Не пой сегодня. У меня проблема, и я хотела бы ее обсудить.

    Затем я подробно рассказала, в чем дело.

    – Минеко, – ответила тетушка Оима, – Тошими будет дебютировать раньше тебя. Так что однажды она станет одной из твоих «старших сестер». Значит, это ты должна уважать ее. И вести себя с ней хорошо. У тебя нет ни одной причины, чтобы указывать ей, что делать. Я уверена, что старшая учительница научит Тошими всему, что ей нужно знать. И нечего тебе туда лезть.

    Я забыла об этом инциденте на долгие годы. Но однажды, вскоре после моего дебюта в качестве майко, меня позвали на банкет. Юрико (Меку-тян) и Тошими, которые обе стали первоклассными гейко, там тоже присутствовали. Они мило подшучивали над тем, какой важной я была в детстве. Я покраснела от стыда. Однако они не держали на меня зла. Обе они стали отличными наставницами для меня в последующие годы, Юрико также и моей единственной подругой.

    Отношения в Г ион Кобу продолжались длительное время, и гармония ценилась там превыше всего остального. Несмотря ни на что, в карюкаи очень мирное сосуществование, и я уверена, что для этого есть две причины. Во-первых, наши жизни настолько переплетены, что у нас нет другого выбора, кроме как мириться друг с другом.

    Вторая причина лежит в природе развлечений. Майко и гейко развлекают влиятельных людей со всех концов мира. Мы фактически дипломаты, которые должны уметь находить общий язык со всеми. Хотя это не значит, что мы вялые или апатичные. Мы должны быть остроумными и яркими. Со временем я научилась выражать свои мысли так, чтобы ненароком не оскорбить окружающих.



    13

    В ноябре 1959 года мне исполнилось десять, и снова пришлось идти в суд. Со мной пошла Старая Меани. Когда я приехала, мои родители уже были там. Мой адвокат, мистер Киккава, имел сальные волосы, но он был лучшим юристом в Киото.

    Я должна была сообщить судье, где я все-таки предпочитаю остаться.

    Меня очень беспокоило то, что я обязана сделать выбор. Я думала о родителях и ощущала боль в сердце.

    Ко мне подошел отец.

    – Ты не обязана делать это, Масако, – сказал он, – ты не обязана оставаться с ними, если не хочешь.

    Я вздохнула.

    А потом все случилось вновь. Я снова стояла прямо посередине зала суда.

    В этот раз судья не остановил процесс. Вместо этого он посмотрел мне в глаза и, не мигая, спросил:

    – Какой семье ты хочешь принадлежать – Танака или Ивасаки?

    Я на мгновение застыла, потом набрала воздуха и сказала чистым и звонким голосом:

    – Я хочу принадлежать семье Ивасаки.

    – Ты уверена, что хочешь именно этого? -Да.

    Я знала, что именно собиралась сказать, но чувствовала себя ужасно, когда эти слова вылетели из моего рта. Я содрогнулась от того, что причинила боль своим родителям. Но я сказала то, что сказала, потому что любила танцевать. Этот факт был решающим в моем выборе. Танцы стали моей жизнью, и я не могла представить, что можно отказаться от них ради чего-то или кого-то. Причина, побудившая меня остаться у семьи Ивасаки, заключалась в том, что там я могла продолжать учиться танцам.

    Выходя из зала суда, я шла между родителями и крепко держала их обоих за руки. Я чувствовала себя виноватой в том, что предала их, и не могла даже смотреть им в глаза.
    Я плакала и краем глаза видела, как по их щекам тоже катятся слезы.

    Старая Меани взяла экипаж, и все вчетвером мы поехали обратно в окия.

    Отец пытался успокоить меня.

    – Возможно, так будет лучше, Ма-тян, – говорил он, – я уверен, что тебе лучше живется в Ивасаки окия, чем было дома. Вокруг тебя так много интересного. Ты можешь заниматься всевозможными интересными вещами. Я обещаю, если ты когда-нибудь захочешь вернуться домой, дай мне знать, и я приеду за тобой. В любое время. Днем или ночью. Только позови.

    – Я умерла, – посмотрев на него, ответила я.

    Родители уходили. Они просто повернулись и пошли домой. Оба они были одеты в кимоно. Увидев, как их оби скрываются от меня, я закричала: «Мама! Папа!» Но это кричало сердце. Слова так и не сорвались с моих губ.

    Отец обернулся и посмотрел на меня. Я поборола желание побежать за ним и, улыбнувшись сквозь слезы, грустно помахала рукой.

    Я сделала свой выбор.

    Этим вечером тетушка Оима пребывала в приподнятом настроении. Теперь все было официально, я стала наследницей Ивасаки. Когда бумажная волокита закончится, я стану ее законной наследницей. У нас был шикарный ужин, включая праздничные блюда: морской лещ, дорогие стейки и рис с красной фасолью. Многие люди приходили, чтобы поздравить нас, и приносили подарки.

    Вечеринка продолжалась несколько часов. Мне было сложно это вынести, и я спряталась в шкафу. Тетушка Оима не могла остановиться и все время пела: «Су-ису-исударараттасурасура-сурасуйсуйсуй». Даже Старая Меани громко смеялась. Все были явно вне себя от радости: Аба, мама Сакагучи, окасан других окия. Даже Кунико.

    А я только что распрощалась с отцом и матерью. Навсегда. Я не могла поверить, что кто-то мог увидеть в этом повод для радости. Я была полностью опустошена, в голове– небыло никаких мыслей. Не раздумывая, я вытащила из волос одну из черных вельветовых лент, обмотала ее вокруг шеи и затянула изо всех сил, пытаясь покончить с собой. У меня не получилось. В конце концов, совершенно разбитая, я сдалась и разразилась потоком слез.

    На следующее утро я скрыла синяки на шее и заставила себя пойти в школу. Однако чувствовала полное опустошение. Каким-то образом я пережила это утро и заставила себя пойти в танцевальную студию.

    Когда я пришла, старшая учительница спросила меня, над каким танцем я сейчас работаю.

    – Ёзакура (вишневый цвет в ночи), – ответила я.

    – Хорошо. Покажи мне то, что ты помнишь. Я начала танцевать.

    – Нет, Минеко это неправильно, – вдруг всерьез рассердилась учительница, – и это. И это! Остановись, Минеко, что с тобой случилось сегодня? Остановись! Ты слышишь меня? Немедленно прекрати, слышишь? И не смей плакать! Терпеть не могу, когда маленькие девочки плачут! Ты провалилась.

    Я не могла поверить в это и не понимала, что неправильно сделала. Не плакала, но была смущена. Я продолжала извиняться, но она мне не отвечала так что в конце концов я ушла.

    Я только что получила свое первое страшное ОТОМЭ и совершенно не понимала почему.

    Отомэ, что обозначает «стоп» – это уникальное наказание в школе Иноуэ. Когда учитель дает тебе отомэ, ты обязан сразу же прекратить танец и покинуть студию. Он не говорит тебе, когда будет позволено вернуться и будет ли это позволено вообще. Мысль о том, что, возможно, я больше никогда не смогу заниматься танцами, была просто невыносима.

    Не дожидаясь Кунико, я пошла домой сама и сразу же залезла в шкаф, никому не говоря ни слова. Я была несчастна. Сначала суд, потом – это. Почему старшая учительница так рассердилась?

    Тетушка Оима подошла к дверцам шкафа.

    – Что случилось, Мине-тян? Почему ты пришла домой одна? – поинтересовалась она.

    – Мине-тян, ты будешь ужинать?

    – Мине-тян, ты не хочешь принять ванну? Я отказывалась отвечать.

    Я слышала, как в комнату вошла одна из служанок Сакагучи. Она сказала, что мама Сакагучи хочет видеть тетушку Оима прямо сейчас. И та поторопилась к ней.

    Мама Сакагучи сразу же перешла к делу.

    – У нас небольшая проблема, – сказала она, – только что звонила госпожа Айко. Ее ассистентка случайно перепутала названия двух фрагментов. Один – тот, который Минеко только что выучила, и второй, который она сейчас разучивает. Мисс Кавабата сказала Минеко, что Сакурамиё-тотэ (наблюдение за цветом сакуры) называется Езакура (вишневый цвет в ночи). Так что Минеко танцевала сегодня неправильный танец, и Айко дала ей отомэ. С Минеко все в порядке?

    – Вот что случилось, – протянула тетушка Оима, – нет, с ней не все в порядке. Она сидит в шкафу и отказывается разговаривать со мной. Думаю, она серьезно расстроена.

    – Что будем делать, если девочка откажется выходить?

    – Мы должны убедить ее так не делать.

    – Иди домой и сделай все, что в твоих силах, чтобы вытащить ее из шкафа.

    Я пришла к выводу, что получила отомэ за то, что плохо старалась, и что нужно лучше танцевать. Так что прямо там, в шкафу, я стала снова репетировать танец, который учила, и тот, который уже выучила. Я тренировалась часами. И продолжала говорить себе, что надо сконцентрироваться. «Если я хорошо станцую завтра, старшая учительница будет так поражена, что, может быть, забудет об отомэ», – думала я.

    Но, как во многих других ситуациях в Гион Кобу, не все было так просто. Невозможно было вернуться в класс, будто ничего не случилось. Не имело значения, кто совершил ошибку. Я получила отомэ, и теперь нужно было подать прошение о восстановлении меня в качестве студентки. Мы всей толпой двинулись в Шимонзен. Мама Сакагучи, тетушка Оима, учительница Казама, Старая Меани, Яэко, Кунико и я.

    Мама Сакагучи поклонилась и обратилась к старшей учительнице:

    – Я очень сожалею о той неприятности, которая произошла вчера. Мы очень просим позволить Минеко продолжать занятия в вашей уважаемой школе.

    Никто не произнес ни слова о том, что случилось в действительности. Причина была неважна. Важным было, чтобы каждый сохранил лицо, а мне разрешили продолжить занятия.

    – Хорошо, мама Сакагучи, – ответила старшая учительница, – я сделаю так, как вы просите. Минеко, – обратилась она ко мне, – покажи нам, пожалуйста, то, над чем ты сейчас работаешь.

    Я станцевала «Наблюдение за цветением сакуры», а потом, без спросу, я исполнила «Вишневый цвет в ночи». Я сделала это хорошо, и, когда закончила, в комнате наступила тишина. Посмотрев вокруг, я увидела разнообразие эмоций, отобразившихся на лицах присутствующих.

    Меня удивило, что мир взрослых чувств столь сложен.

    Теперь я понимаю, почему старшая учительница использовала отомэ в качестве жесткого инструмента своей власти. Она давала мне отомэ, когда хотела подтолкнуть к следующему уровню совершенства. Она сознательно использовала террор отомэ, чтобы закалить мой дух. Это было испытание. Вернусь ли я, став сильнее? Или сдамся и уйду? Я не считаю, что это правильная позиция, но в моем случае такие методы всегда имели действие.

    Старшая учительница никогда не давала отомэ посредственным ученицам, а только тем, кого она готовила для ведущих ролей. Единственным человеком, кто действительно пострадал от моего первого отомэ, была та учительница, которая неправильно научила меня. Ей так никогда больше и не разрешили быть моей наставницей.

    Официально мое удочерение было утверждено 15 апреля 1960 года. К тому времени я уже жила в Ивасаки окия пять лет, и смена статуса не особо повлияла на мою повседневную жизнь. Кроме того факта, что теперь я спала на втором этаже в комнате Старой Меани.

    Я прошла весь путь через мостик. Дом моего детства остался позади. Впереди лежал мир танца.
     
    14

    Единственным приятным событием, связанным с пребыванием в Ивасаки окия Яэко, были визиты ее младшего сына Масаюки. Как-то Старая Меани спросила Масаюки, какой подарок он хотел бы получить на свое тринадцатилетние. Он был очень прилежным учеником и признался, что больше всего хотел получить в подарок «Всемирную энциклопедию».

    Девятого января, в свой день рождения, он пришел в Ивасаки окия, и Старая Меани торжественно вручила ему свой подарок – долгожданную энциклопедию. Масаюки был на седьмом небе от счастья. Мы могли часами сидеть в домике для гостей, листая заполненные описаниями всяческих интересных вещей страницы книги.

    Обыкновенно японская приемная включает в себя альков, называемый токонома и всегда красиво украшенный. Как правило, украшение состоит из свитка с изображением сезонных мотивов и живописно составленной икебаны в подходящей вазе. Я до сих пор помню свиток, висевший в токонома в тот день. На нем была новогодняя картинка – первые лучи восходящего из-за гор утреннего солнца. Подушки, на которых мы сидели, были обтянуты мягким коричневым полотном. Летом же их всегда обтягивали прохладным голубым шелком.

    Шесть дней спустя, приблизительно в одиннадцать утра, зазвонил телефон. Как только я услышала звонок, у меня появилось нехорошее предчувствие. Откуда-то я знала, что случилось что-то очень плохое. Позвонил мой отец и сообщил, что Масаюки пропал. Этим утром он ушел в магазин, чтобы купить тофу на завтрак, и до сих пор не вернулся. Поиски продолжались уже несколько часов, но результата все еще не было.

    В это время Яэко присутствовала на ленче, организованном для нескольких иностранных консулов в «Нётэй» – изысканном ресторане, имеющем четырехсотлетнюю историю, около Нана-зендзи. Я сообщила отцу, где она, и мы вместе с Томико и Кунико помчались домой.

    Когда мы прибыли на место, вся округа была заполнена большим количеством полицейских и пожарных, обыскивающих канал. Полицейские уже обнаружили следы ногтей на его крутом берегу. Галька вокруг этого места была раскидана. Из всего этого власти заключили, что Масаюки упал в канал. Несмотря на то что тело так и не было найдено, они пришли к выводу, что Масаюки утонул: вода была настолько холодной, что никто не выдержал бы в ней и нескольких минут.

    Мое сердце остановилось. Я не могла поверить в происходящее. Тот самый канал, который давал нам моллюсков для мисо-супа, тот самый канал, на берегах которого пышно цвела сакура, тот самый канал, который защищал наш дом от остального мира. Он поглотил моего друга. Больше чем друга. Моего племянника. Я оцепенела от ужаса.

    Родители пребывали в шоковом состоянии. Отец очень любил внука, и я не могла смотреть в его полное боли лицо. Мне очень хотелось его утешить, но я больше не была его дочерью. Я видела своих родителей впервые за два года, впервые после того дня, как в зале суда я провозгласила, что хочу быть Ивасаки, а не Танака. Меня охватило странное чувство. Я совсем растерялась и не знала, что должна делать. На мгновение мне захотелось умереть вместо Масаюки.

    Яэко вернулась домой только после того, как закончился ленч. До сих пор я не могу понять, как она могла продолжать сидеть в ресторане, есть блюда и вести умные разговоры, уже зная, что ее сын пропал. Я хорошо знакома с тем залом, в котором она была. Его окна выходят в сад. В саду есть небольшое озеро, в него впадают несколько ручьев. Эти ручьи текут из канала, отнявшего жизнь у ее сына.

    Яэко явилась приблизительно в три часа. Она ткнула в меня пальцем и завопила, как ненормальная:

    – Это ты должна была умереть! Это должна была быть ты, ты – мерзкое ничтожество! А не мой Масаюки!

    В тот момент я была полностью с ней согласна.
    Как же мне хотелось поменять свою жизнь на жизнь Масаюки. Сестра обвиняла во всем моих родителей. Да они и сами винили во всем себя. Это было ужасно.

    Я старалась быть сильной. Мне казалось, что именно этого ждет от меня мой отец. Он бы не хотел, чтобы я позорно плакала. И тетушка Оима тоже. Они оба предпочли бы, чтобы я полностью владела собой. Так что я решила сдерживать свои эмоции, чтобы не уронить честь обеих семей одновременно.

    Мне было необходимо быть сильной.

    Вернувшись в окия, я не позволила себе спрятаться под защиту шкафа.

    Тело Масаюки нашли неделю спустя. Течением его вынесло в реку бассейна Киото и понесло на юг к Фушими. Мы, как принято, выстояли бессменную вахту у его тела и похоронили.

    Городские власти поставили зеленый забор по всей длине набережной канала.

    Это было мое первое столкновение со смертью.

    И один из последних визитов в дом моих родителей. Ненависть Яэко ко мне усиливалась. Теперь, каждый раз сталкиваясь со мной, она шипела: «Это ты должна была умереть». Я сохранила энциклопедию. Каждая ее страница словно хранила следы пальцев Масаюки. Внезапно меня заинтересовала смерть. «Что случается, когда умираешь? Где теперь Масаюки? Существует ли путь, по которому и я могу туда попасть?», – думала я все время. Я была так занята этими мыслями, что забросила уроки. В конце концов я начала расспрашивать об этом всех пожилых соседей. Они были ближе к смерти, чем молодые. Может, кто-нибудь из них мог мне ответить на мои вопросы.

    Я спросила и у продавца овощей, и у дядюшки Хори, учителя каллиграфии, и у мистера Номуры, садовника, и у оператора котельной, и у мистера Суганэ, работника прачечной. Спрашивала у всех, кого только можно, но никто не мог дать мне исчерпывающий ответ. Я не знала, куда и к кому можно еще обратиться.

    Между тем наступила весна, а вместе с ней приближались вступительные экзамены. Старая Меани хотела, чтобы я поступила в престижную школу, при Женском колледже Киото, но я не могла ни на чем сосредоточиться. В итоге я поступила в обычную школу для подростков, находившуюся рядом с домом.

    Яэко была так зла на моих родителей, что не хотела, чтобы ее старший сын Мамору продолжал у них жить. Однако она оказалась слишком эгоистичной и безответственной, чтобы найти подходящий дом или отдельную квартиру, где она могла бы жить вместе с сыном. Она настояла на том, чтобы привести мальчика в окия.

    Это был не первый раз, когда Яэко нарушала правила. Она всегда презирала их. Уже одно ее присутствие в окия было вопиющим нарушением правил. Проживать в окия было позволено только атотори и молодым гейко, связанным контрактом. Яэко не была ни тем, ни другим. Возможно, моей сестре нравилось думать, что она Ивасаки, но ее развод не был официальным, и она все еще носила фамилию Уэхара. Она разорвала свой контракт с окия, когда вышла замуж. В любом случае, у нее не имелось ни малейшего права жить в Ивасаки окия. Одного этого было достаточно, но существовало еще правило, запрещающее возвращаться в окия тем, кто однажды его покинул.

    Яэко проигнорировала протесты тетушки Оима и Старой Меани. Она перевезла Мамору в окия и продолжала презирать правила. Она даже приводила в окия своих мужчин. Однажды утром, еще полусонная, я пошла в ванную и наткнулась на какого-то мужчину, которого ночью привела Яэко. Я закричала. В доме поднялась суматоха.

    Такое поведение было типичным для моей сестры.

    Присутствие мужчины в окия считалось дурным тоном, потому что это могло бросить тень на целомудрие самого окия и всех его обитательниц. Ничто не оставалось незамеченным в Гион Кобу. Тетушка Оима всегда была крайне недовольна, если в доме находился мужчина.
    Если же по какой-то причине в доме все-таки оставался мужчина, даже если он был чей-то родственник, тетушка заставляла его дождаться ленча, прежде чем покинуть дом, чтобы никто не видел его выходящим утром из дверей окия и не подумал чего-нибудь плохого.

    Мне было двенадцать, Мамору – пятнадцать. Конечно, он еще не был взрослым мужчиной, но его присутствие изменило атмосферу окия. Я больше не чувствовала себя в полной безопасности. Он часто поддразнивал меня, и я иногда ощущала себя крайне неуютно.

    Однажды он сидел в своей комнате с двумя друзьями. Я принесла им чай, а мальчишки схватили меня и принялись толкать от одного к другому. Я испугалась, вырвалась и побежала вниз по лестнице. Они смеялись. В другой раз, когда я была в ванной, я услышала, как кто-то ходит буквально рядом со мной. Я спросила:

    – Кто там?

    Сузу-тян как раз убирала садик и крикнула через окно:

    – Мине-тян, у тебя все в порядке?

    – Все хорошо, – ответила я.

    Я услышала, как хлопнула дверь и кто-то взбежал по лестнице на второй этаж. Это наверняка был Мамору.

    Я почти ничего не знала о сексе. Я никогда ни с кем на эту тему не разговаривала и не слишком интересовалась подобными вещами. Единственным мужчиной, которого я видела обнаженным, был мой отец, но это было много лет назад, так давно, что я почти не помнила, как выглядит голый мужчина.

    Так что для меня стало полным шоком, когда однажды вечером Мамору тихонько подкрался ко мне сзади, когда я стояла голой в раздевалке, схватил меня, грубо повалил на пол и цопытался изнасиловать.

    Стоял душный летний вечер, но я замерзла. В голове не было ни одной мысли, и я дрожала от холода и страха. Я оказалась слишком напугана, чтобы закричать или попытаться сопротивляться. На мое счастье, в это время вошла Кунико, чтобы подать мне новое полотенце и чистую одежду.

    Она стащила с меня Мамору и с неожиданной силой отшвырнула его в сторону. Я думала, она убьет его. Всегда спокойная и добрая, Кунико, казалось, превратилась в какое-то яростное и жестокое божество.

    – Ты, грязный выродок, – закричала она, – мерзкая свинья! Да как ты смел прикоснуться к Минеко? Вон отсюда, шваль! Я убью тебя, если ты еще хоть раз подойдешь к ней! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

    Она вытолкала парня из ванной комнаты, как ночного воришку, и попыталась поднять меня и привести в чувство, но я так сильно дрожала, что даже не могла стоять. Все мое тело мучительно болело.

    Кунико уложила меня в кровать. Тетушка Оима и Старая Меани были очень добры ко мне. Я оказалась полностью разбита, паника и страх не отпускали меня.

    Тетушка Оима позвала Яэко и Мамору и без лишних слов велела им покинуть дом.

    – Вон из моего дома, – сказала она, – это приказ. Сейчас же. Я не хочу слышать никаких извинений. Не говорите мне ни слова. Вон!

    Позже тетушка Оима рассказывала мне, что никогда в жизни не была в такой ярости.

    Яэко отказалась уходить. Она настаивала на том, что ей некуда идти, и, в общем-то, была права. Ее бы никто не принял. Вмешалась Старая Меани и пообещала, что поможет Яэко найти какое-нибудь жилье.

    Однако это требовало времени, а тетушка Оима ни минуты не желала оставлять Мамору под одной крышей со мной. Она обратилась за помощью к маме Сакагучи. Та тоже не хотела, чтобы мы с мальчиком оставались в одном доме. Так что они выработали план.

    На следующий день меня позвала к себе тетушка Оима.

    – Мине-тян, я хочу попросить тебя о большом одолжении. Маме Сакагучи очень нужна сейчас помощь по дому, и она хотела бы, чтобы ты пока пожила у нее и помогла ей. Ты согласна? Мы будем очень признательны, если ты согласишься.

    – Я буду рада сделать все, что в моих силах, – не раздумывая, ответила я.

    – Спасибо, дорогая. Я соберу твои вещи, но свои школьные принадлежности ты возьми сама, чтобы я ничего не перепутала.

    По правде говоря, я была немного заинтригована.

    В тот же день я переехала в дом мамы Сакагучи.
    Через две недели Старая Меани нашла для Яэко новое жилье, к северу от Синдзё, на улице Нишиханамикоджи. Она же одолжила Яэко тридцать пять тысяч долларов, чтобы та могла купить себе дом. Яэко переехала туда вместе с Мамору. Я старалась избегать его по мере возможности, но иногда мы случайно встречались на улице, и парень всегда говорил мне гадости. Тетушка Оима согласилась и дальше заниматься карьерой Яэко. Она вынуждена была делать это, поскольку Ивасаки окия мог потерять репутацию из-за случившегося. Яэко была наказана, но никто не должен был об этом знать.

    Я переживала ужасные времена. Меня мучили ночные кошмары, и я постоянно была на грани истерики.

    Мне было никак не справиться с воспоминаниями о том, что произошло. Я знала, что все очень беспокоятся обо мне, но была неспособна даже сделать вид, что со мной все в порядке. Мама Сакагучи приставила ко мне одну из служанок, и та находилась рядом со мной двадцать четыре часа в сутки. Так продолжалось несколько месяцев.



    15

    Я часто думала о том, почему тетушка Оима так долго терпела поведение Яэко, в то время как была очень строга и непримирима ко всем остальным. Было ли это исключительно желанием сохранить «лицо» и гармонию, не допустить позора и разногласий? Думаю, что частично да.

    Но я также подозреваю, что она пыталась вести себя с ней мягко из-за того, что Яэко была моей сестрой, а я была атотори. И, несмотря на все свои прегрешения, Яэко все же являлась частью семьи Ивасаки окия.

    Однако мама Сакагучи не считала, что наказание, которому подвергла Яэко тетушка Оима, было достаточным. Она позвала Яэко к себе.

    – Я запрещаю тебе танцевать на публике в течение следующих трех лет, – резко сказала мама Сакагучи, – я уже проинформировала госпожу Айко о своем решении, так что оно не подлежит обжалованию. Тебе запрещается переступать порог нашей внутренней общины вплоть до особого распоряжения. Ты исключаешься из нашей общины и не смеешь приближаться ни к этому дому, ни к другим домам нашей семьи. Мы не собираемся иметь с тобой дело. Не присылай мне подарков. Не утруждай себя поздравлениями или протокольными визитами, даже на Новый год. И это еще не все, – продолжала она, – я запрещаю тебе находиться вблизи от Минеко. Ты поняла? Тебе нечего делать рядом с ней. Я снимаю с тебя обязанности ее онесан по факту, но не по родственным связям. Ты придешь на ее дебют. Кто-нибудь из Суэхироя покажет тебе место, где ты будешь сидеть. А теперь иди и не возвращайся.

    Никто не осудил бы маму Сакагучи, выгони она Яэко из Гион Кобу вовсе. Однако она избрала менее жестокое наказание: дипломатично ограничила возможности Яэко действовать на протяжении нескольких последующих лет и в то же время не обесчестила ничье имя, в особенности мое.

    Проживание в доме мамы Сакагучи дало мне незабываемый опыт: я наблюдала за тем, как в действительности функционирует бизнес гейко. Она была отличной бизнес-леди и влиятельным брокером. Мне нравится думать о ней как о «крестной матери» всей округи. Люди всегда нуждались в ней, просили ее вмешательства, помощи или совета.

    Каноко Сакагучи была истинной дочерью Гион Кобу. Ее не удочеряли, она была родным ребенком владелицы Сакагучи окия. Сакагучи окия традиционно славился своими музыкантами, и Каноко стала мастером охаяси – японского национального инструмента. Дебютировав еще подростком, со временем она стала очень популярной гейко.

    Мать Каноко провозгласила дочь своей атотори. Сакагучи окия был большим и богатым, и у Каноко имелось много «младших сестер». Но она больше хотела заниматься музыкой, чем вести дела окия, и поощряла желание младших гейко, работающих у нее, становиться независимыми.
     
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений