Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Август 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
     
    Быть «одевальщиком» – это очень серьезная профессия, требующая длительного обучения для достижения высокой степени мастерства. Хороший одевальщик – немаловажная деталь в успехе гейко.

    Только хороший специалист может правильно одеть гейко, соблюдая правильный баланс Баланс очень важен в нашей профессии. Например, когда я дебютировала в качестве манко, я весила семьдесят девять фунтов. Мое кимоно весило сорок четыре. Я должна была балансировать со всем этим весом на высоких шестидюймовых сандалиях. Если бы хоть одна вещь оказалась не на месте, могла случиться катастрофа.

    Кимоно всегда носится либо с кожаными, либо с деревянными сандалиями. Окобо – высокие шестидюймовые деревянные сандалии – являются неотъемлемой частью костюма майко. Высота сандалий подбирается в зависимости от длины висячих концов оби майко. В окобо очень тяжело ходить, но они придают очарование походке майко.

    Майко и гейко всегда носят белые носки – таби. Большой палец на этих носках отделен от остальных, что делает их похожими на рукавицы, но зато так легче носить сандалии. Мы носим носки на размер меньше, чем обувь, что придает ноге опрятность и изящность.

    Когда я получила собственного отокоши (одевальщика), мне исполнилось пятнадцать. Это был мужчина из дома Суэхироя, общины, которая сотрудничала с Ивасаки окия на протяжении многих лет. Он одевал меня каждый день в течение пятнадцати лет моей карьеры, кроме разве что двух-трех раз, когда был слишком болен, чтобы работать. Он знал все мои физические недостатки, как, например, смещенные позвонки, осенью и зимой причинявшие мне боль, если я ходила в кимоно или если что-то из моего облачения было неправильно подогнано.

    Главная задача для гейко – это совершенство, а работа одевалыцика заключается в том, чтобы всячески способствовать этому совершенству. Если что-то упущено, неправильно надето или не подходит по сезону, именно одевалыцик несет за это полную ответственность.

    Эти отношения заходят очень далеко. Учитывая близость доступа к внутренней работе системы, одевалыцики часто выступали посредниками любых отношений с карюкаи. И в конечном счете, они становились нашими друзья. Одевалщик часто становился поверенным наших тайн, он превращался в человека, к которому обращались за братским советом или консультацией.

    Как только женщины заканчивали свои приготовления, прибегали посыльные с напоминанием о том, что истекают последние минуты перед выходом, а служанки готовили вход для отправления майко и гейко. Они снова опрыскивали его водой и заменяли кучки утренней соли на новые. Ранним вечером майко и гейко в своих великолепных одеяниях уходили на встречи.

    После их ухода дом затихал. Стажеры и работники садились ужинать. Я повторяла танцы, разученные днем, упражнялась в каллиграфии и в игре на кото. Когда я начала ходить в школу, мне нужно было еще и делать домашние задания. Томико занималась игрой на шамисэне и пением. Она все еще должна была любезно звонить в очая, уважительно относиться к старшим гейко и манко, которые могли бы помочь ей впоследствии, и любезно общаться с управляющими чайными домами, где она будет работать.

    В то время, когда я жила в Г ион Кобу, там находилось сто пятьдесят очая. Эти изысканные, прекрасно оборудованные дома были заняты каждый вечер на протяжении всей недели, готовя и обслуживая постоянный круг частных вечеринок и ужинов, расписанных по графику между их клиентами. За один вечер гейко могла посетить до трех-четырех приемов в разных местах...

    В сентябре 1965 года в Гион Кобу существовала специальная телефонная система, объединяющая окия и очая. Они имели собственные внутренние телефоны бежевого цвета.
    Часто такой телефон звонил, когда ученицы были заняты уроками или домашними заданиями. Это звонили майко или гейко, из очая, с просьбой принести что-либо из вещей, которые требовались на выступлении, например свежую пару носков таби или новый майодзи вместо подаренного кому-нибудь старого. Неважно, насколько сонными или занятыми были ученицы, это было главной частью их работы и единственной возможностью увидеть, как в действительности работает очая. Кроме того, это давало возможность завсегдатаям очая в Гион Кобу привыкнуть к лицам учениц Ивасаки.

    Я ложилась спать в одно и тоже время, но обычно это случалось после полуночи, когда майко и гейко возвращались домой с работы. Они меняли одежду, принимали ванну, ели и немного отдыхали, прежде чем идти спать. Две служанки, которые спали в гэнкане, просыпались по очереди, чтобы позаботиться о возвращающихся гейко. Они никогда не могли спокойно спать приблизительно до двух часов ночи.



    10

    Важной составляющей моего дня были уроки танцев. Всегда с нетерпением я ждала того момента, когда попаду в студию, и всегда тянула медлительную Кунико за рукав, чтобы та шла быстрее.

    Зайти в студию было все равно, что попасть в другой прекрасный мир. Я была влюблена в шелковый шорох рукавов кимоно, в нежные, ритмичные мелодии, исходящие из-под струн, в порядок, грацию и красоту.

    Гэнкан был заставлен деревянными полками с ящичками для обуви. Один из них понравился мне больше всего, и я надеялась, что он будет пустым и я смогу положить в него свои гэта (традиционные японские сандалии). Это был ящичек второй сверху и немного слева. Я сразу решила, что это будет мое место, и бывала страшно расстроена, если оно оказывалось занято.

    Оставив обувь, я шла наверх в комнату для репетиций и начинала готовиться к своему уроку. Прежде всего я брала свой майодзи правой рукой и вставляла его в левую часть оби. Бесшумно открывала фусума (раздвижная дверь). Кимоно требует определенной походки, которую специально вырабатывает любая воспитанная женщина, но особенно – танцовщица. Верхнюю часть тела нужно держать очень прямо. Колени должны быть немного согнуты, а пальцы ног слегка расставлены, отчего походка кажется слегка косолапой, но что предотвращает распахивание кимоно. Демонстрировать мелькающие ноги или выставлять на всеобщее обозрение лодыжки было неприлично.

    А вот как нас учили открывать фусума и входить в комнату.

    Я должна была сесть напротив дверей ягодицами на пятки, поднять правую руку на уровень груди и положить кончики пальцев на краешек двери или на ручку, если таковая имелась. Можно было толкнуть дверь, открыв ее на несколько дюймов, так чтобы не дать руке слишком опуститься. Потом – поднять левую руку от бедра и положить напротив правой, держа правую руку на уровне левого бедра, и двигать дверь всем телом, чтобы вход открылся ровно настолько, чтобы можно было пройти внутрь. После этого я могла войти, поклониться, сесть на пол, лицом к открытой двери, и с помощью кончиков нескольких пальцев прикрыть дверь до половины, а потом, используя правую руку и помогая себе левой, закрыть ее полностью. Только после всего этого можно было встать в центре зала и подойти к учителю. Далее следовало сесть, вытащить майодзи из оби правой рукой, положить его на пол в горизонтальном положении и поклониться.

    Положить веер между собой и учителем – это весьма символичный жест, обозначающий, что мы оставляем окружающий мир за спиной и готовы войти в королевство учителя; поклоном мы подтверждаем, что готовы принимать то, что учитель желает нам передать.

    Знания учителя танцев передаются его ученику через процесс манэ, который обычно переводится как «имитация», но учиться танцам – не значит только копировать то, что видишь.
    Мы повторяем движения наших учителей, пока не сможем в точности их дублировать, пока не почувствуем, что переняли часть их мастерства. Артистическое мастерство должно полностью раствориться в нашем теле, если мы хотим выразить то, что есть у нас в сердце, и это требует многолетней тренировки.

    Школа Иноуэ имела в своем репертуаре сотни танцев, от легких до более сложных, но все они основывались на фиксированных наборах ката, или способов выполнения движений. Мы учили танцы еще до изучения ката, в противоположность балету, например. Мы изучали танцы посредством наблюдения. Однако, как только мы знали первый ката, учитель приступал к изучению новых уже посредством целой серии ката.

    Кабуки, с которым вы, возможно, знакомы, использует огромный спектр движений, поз, ритмики, мимики и жестов, чтобы отобразить весь калейдоскоп человеческих эмоций. Стиль Иноуэ, в противоположность ему, выражает эмоции в простых, деликатных движениях, разграниченных эффектными паузами.

    У меня была огромная привилегия – каждый День изучать танец с иэмото. После того как я получала словесные инструкции, она играла на шамисэне, а я исполняла разученный фрагмент танца. При необходимости меня поправляли, и я репетировала сама. Наконец, когда я могла станцевать правильно и учительница была довольна, мне давали другой фрагмент. Кроме того, все танцы мы изучали в присущем им темпе.

    В студии иэмото было еще три инструктора, преподающих танцы, и все они были когда-то ученицами хозяйки. Их звали учительница Казуко, учительница Масаэ и учительница Казуэ. Мы обращались к иэмото «старшая учительница», а к остальным – «младшая учительница». Учительница Казуко была внучкой Иноуэ Ячиё III, предыдущей иэмото.

    Иногда у нас были групповые занятия, а иногда я брала урок у другой учительницы. Я проводила в студии целые часы и пристально наблюдала, как учатся другие танцовщицы, а потом еще и часами репетировала в гостиной.

    Школа Иноуэ была, без сомнения, самым значимым учебным заведением в Гион Кобу, а иэмото, соответственно, самой влиятельной персоной. Несмотря на это, а также на то, что Иноуэ Ячиё IV была очень строгой, я никогда ее не боялась. Единственный раз я действительно испугалась, это когда должна была выступать вместе с ней на сцене.

    Иэмото была крайне непривлекательна внешне – очень низкая, немного полноватая, а лицо ее смахивало на морду орангутанга. Однако она преображалась и становилась очень привлекательной во время танца. Я помню, как много думала об этой перемене, свидетельницей которой была тысячи раз. Мне казалось, что это красноречиво доказывает, что стиль может заменять красоту.

    Настоящее имя иэмото было Айко Окамото. Она родилась в Гион Кобу и начала изучать танцы, когда ей было четыре года. Вскоре ее учительница оценила способности девочки и привела ее к Иноуэ. Предыдущая иэмото, Иноуэ Ячиё III, была потрясена талантом Айко и сразу же предложила той присоединиться к главной студии.

    В школе существовали два различных учебных плана. Один использовался для обучения манко и гейко, а второй – для подготовки профессиональных учителей танцев. Были еще и специальные уроки для тех, кто изучает танец на любительском уровне. Айко была принята в класс для будущих учителей.

    Она оправдала все ожидания и стала профессиональной танцовщицей. В двадцать пять лет она вышла замуж за внука Иноуэ Ячиё III, Куроэмона Катаяму. Куорэмон – иэмото филиала Кансай школы Канзэ театра Но. У супружеской пары было три сына, и они жили в доме на улице Шимонзен, где я брала свои уроки.

    В середине сороковых годов Айко избрали наследницей Иноуэ Ячиё III и она приняла имя Иноуэ Ячиё IV. (Мама Сакагучи была среди тех, кто поддержал этот выбор).
    Она вела школу до мая 2000 года, пока не отказалась в пользу теперешней иэмото, ее старшей внучки, Иноуэ Ячиё V.

    Школа танцев Иноуэ была основана женщиной по имени Сато Иноуэ около 1800 года. Она была приближенной императорского двора, консультировала аристократический дом Коноэ и обучала царствующих особ различным формам танца, используемым в придворных церемониях.

    В 1869 году столица Японии была перенесена в Токио, и Киото больше не был ее политическим центром. Однако город продолжал оставаться центром культурной и религиозной жизни страны.

    Тогдашний правитель, Нобунатцу Хасе и его советник Масанао Макимура привлекли Дзироэмона Сугиуру, представителя девятого поколения владельцев Ичирикитеи, самого известного очая в Гион Кобу, в свою кампанию развития города. Вместе они решили сделать танцы Г иона центральным событием всяческих празднеств и попросили совета и помощи у главы школы Иноуэ. Харуко Катаяма, третья иэмото школы, сделала большую танцевальную программу, включавшую в себя танцы талантливых майко и гейко, своих учениц.

    Выступления оказались настолько успешны, что правитель Сугиура и Иноуэ решили учредить ежегодный фестиваль – Мияко Одори. По-японски это означает «танцы столицы», но вне Японии Мияки Одори обычно называют Танцем Вишен, так как это происходит весной.

    Другие карюкаи имели по несколько танцевальных школ, но только в Гион Кобу была школа Иноуэ. Великий мастер школы Иноуэ – абсолютный законодатель вкуса внутри общины. Майко может быть нашим главным символом, но именно иэмото решает, каким будет этот символ. Все мастера в Гион Кобу, от аккомпаниатора до производителя вееров или помощника по сцене в театре Кабуки, получают ценные указания от школы Иноуэ. Иэмото – единственная, кто может менять репертуар или учебную программу школы и ставить новые танцы.

    Вскоре всем стало известно, что я беру уроки танцев у иэмото. Шушуканья продолжались вокруг меня вплоть до моего дебюта, который состоялся десять лет спустя.

    В Гион Кобу все люди общались между собой. Это было похоже на небольшую деревню, где каждый знает все о делах другого. По натуре я очень скрытная, и сплетни – одна из тех вещей, которые мне были очень неприятны. Однако люди говорили обо мне. Мне было всего лишь пять лет, но у меня уже складывалась репутация.

    Мои успехи в танцах были значительны. Как правило, чтобы запомнить новый танец, требуется от недели до десяти дней, у меня же в среднем это занимало три дня. Я галопом неслась по репертуару. Правду сказать, я была очень внимательной и занималась намного больше других девочек, хотя казалось, я действительно одарена природными способностями. В любом случае, танцы были необходимы для моей карьеры и моей гордости. Я все еще ужасно скучала по родителям, и танец стал выходом для моих тщательно скрываемых переживаний.

    Впервые я выступала на публике поздним летом. Студенты-непрофессионалы иэмото должны были танцевать ежегодные танцы под названием Бентенкаи. Ребенок не считался профессионалом, пока он не войдет в Нёкоба, специальную школу, где нас готовят к карьере гейко, после окончания среднего образования.

    Мы должны были исполнить танец Шинобу Ури («Продавцы папоротника»). Нас было шестеро танцующих, и я стояла в середине. В какой-то момент выступления все девочки должны были одновременно поднять руки над головой в параллельной позиции, а я – приложить их к голове в виде треугольника. Из-за сцены старшая учительница прошептала мне. «Держи их вверху, Минеко». Я подумала, что она сказала: «Продолжай», и продолжила двигать руки. В это время все девочки подняли руки в форме треугольника над головами.

    Когда мы сошли со сцены, я сразу же повернулась к другим.
    – Вы разве не знаете, что мы учимся у иэмото? Мы не имеем права совершать ошибки! – набросилась я на них.

    – О чем ты говоришь, Минеко? Это ты сделала ошибку!

    – Не смейте обвинять меня в ваших грехах! – закричала я. Мне даже в голову не пришло, что я могла сделать ошибку и все испортить.

    Когда мы прошли за сцену, я заметила старшую учительницу, разговаривавшую с мамой Сакагучи успокаивающим тоном.

    – Пожалуйста, не расстраивайтесь. Не надо никого наказывать, – говорила она, но я тогда посчитала, что она говорит о других девочках.

    Я посмотрела вокруг. Все ушли.

    – Куда все ушли? – поинтересовалась я у Кунико.

    – Они пошли домой, – ответила та.

    – Почему? – удивилась я.

    – Потому что ты сделала ошибку, а потом накричала на них, – сказала Кунико.

    – Я не делала ошибок, – резко возразила я. – Это все они.

    – Нет, Минеко, – мягко проговорила сестра, – это ты ошиблась. Теперь послушай меня. Разве ты не слышала, как старшая учительница разговаривала с мамой Сакагучи? Разве ты не слышала, как она просила не ругать тебя?

    – Нет, ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ! – закричала я. -Она говорила о других девочках! Не обо мне! Она говорила не обо мне!

    – Минеко! Прекрати сейчас же, упрямая девчонка! – Кунико никогда не повышала голос. Когда она сделала это, я немного смутилась. – Ты совершила очень некрасивый поступок и теперь должна извиниться перед старшей учительницей. Это очень важно.

    Я была уверена в том, что не сделала ничего неправильного, но уловила угрозу в голосе Кунико. Однако я пошла в комнату старшей учительницы, чтобы выразить свое уважение и поблагодарить за представление.

    Прежде чем я успела открыть рот, она сказала:

    – Минеко, я не хочу, чтобы ты волновалась из-за того, что случилось. Все в порядке.

    – Вы имеете в виду... м-м-м... – протянула я.

    – То, что произошло, – кивнула иэмото. – Но это неважно. Пожалуйста, просто забудь об этом.

    И тогда я все поняла. Я сделала ошибку. Ее доброта только усилила мое чувство вины. Я поклонилась и вышла из комнаты.

    Кунико встала за мной.

    – Все хорошо, Мине-тян, раз ты понимаешь, что не права. В следующий раз не ошибешься. Давай оставим это и пойдем кушать.

    После представления Кунико обещала взять нас в кафе поесть пудинг с заварным кремом.

    – Нет, я больше не хочу есть. Вошла старшая учительница.

    – Мине-тян, ты еще не ушла домой?

    – Старшая учительница, я не могу идти спокойно.

    – Не волнуйся об этом. Иди спокойно.

    – Я не могу.

    – Разве ты меня не слышала? Тебе не о чем беспокоиться.

    – Хорошо.

    Слово старшей учительницы было законом.

    – Тогда пойдем домой, – сказала Кунико.

    – Хорошо, в конце концов, нам надо куда-то идти. Не хочешь зайти сначала к маме Сакагучи?

    Мама Сакагучи уже знала, что я ошиблась. Так что это было не так страшно. Я вздохнула. Мы открыли дверь и крикнули:

    – Добрый день.

    Мама Сакагучи вышла нас встретить.

    – Как приятно видеть вас. Как хорошо ты поработала сегодня днем, Минеко!

    – Нет, – пробормотала я, – нет. Я была просто ужасна.

    – Ты? Почему?

    – Я сделала ошибку.

    – Ошибку? Где? Я не видела никаких ошибок. Думаю, что ты прекрасно танцевала.

    – Мама, могу я остаться тут, с вами?

    – Конечно. Только сначала ты должна пойти домой и предупредить тетушку Оима, где ты будешь, чтобы она не волновалась.

    Всю дорогу у меня подкашивались ноги. Тетушка Оима ждала меня напротив жаровни. Ее лицо прояснилось, когда она увидела меня.

    – Тебя не было так долго! Ты заходила в кафе, чтобы покушать? Вкусно было?

    – Мы заходили к маме Сакагучи, – вместо меня ответила Кунико.

    – Как хорошо. Я уверена, что она была очень довольна.

    Чем добрее ко мне относились, тем хуже я себя чувствовала. Я злилась на себя и сгорала от ненависти к себе.

    Я спряталась в шкафу.
    На следующий день вместе с Кунико я пошла пешком к маленькой святыне на мосту Татцуми, где обычно встречалась с девочками по дороге в школу. Они все были там. Я подошла к каждой из них и поклонилась.

    – Я сожалею, что вчера совершила ошибку. Пожалуйста, извините меня.

    Они очень хорошо отнеслись к этому и не держали на меня зла.

    Через день после публичного выступления нам нужно было нанести официальный визит учительнице, чтобы поблагодарить ее. Естественно, мы пошли к старшей учительнице, когда пришли в студию. Я спряталась за другими девочками.

    Мы одновременно поклонились, а иэмото похвалила нас за вчерашнее представление.

    – Вы прекрасно поработали! Пожалуйста, продолжайте так же и в будущем. Много тренируйтесь.

    – Спасибо, учительница, – хором сказали все, – мы будем.

    Все, кроме меня. Я пыталась стать невидимкой.

    Старшая учительница посмотрела прямо на меня, как будто услышала мою просьбу о помощи.

    – Минеко, – сказала она, – я не хочу, чтобы ты беспокоилась о том, что произошло вчера.

    Меня снова охватил стыд, и я убежала к Кунико.

    Могло показаться, что она пытается успокоить меня. Но это было не так. Учительница была не таким человеком: посылая мне сообщение – громко и внятно, – она говорила о том, что я не имею права на ошибку. Не имею, если хочу стать великой танцовщицей.



    11

    Когда мне исполнилось шесть, я пошла в начальную школу. К этому времени я уже год брала уроки танцев. Школа находилась в Гион Кобу, и там учились дети тех, кто напрямую был связан с карюкаи.

    По утрам Кунико была занята тем, что помогала Аба, так что одна из служанок, Каатян либо Сузутян, отводили меня в школу. (Тян – это универсальное уменьшительное имя для японских имен.) Школа находилась в двух кварталах севернее Ивасаки окия, в сторону Ханамикоджи.

    К тому времени, как я пошла в школу, я уже привыкла быть одной из Ивасаки. Это было так удобно: когда ты Ивасаки, ты можешь получить все, что хочешь. Это особенно чувствовалось, когда я делала покупки. Все было действительно просто. Я заходила в магазин и брала там то, что мне было нужно. Служанка говорила: «Это для Ивасаки из Шинбаши», и владельцы магазинов отдавали мне выбранные предметы. Карандаш. Старательную резинку. Ленту для волос.

    Я не знала, что такое деньги. Годами я верила в то, что, если тебе что-то нужно, надо только попросить.

    Когда в школе было собрание, то вместо моих родителей появилась Старая Меани, с шагреневым орнаментом черного хаори (предмет одежды наподобие жакета, который надевается поверх кимоно). Женщина была сильно накрашена и так же сильно надушена. Она обмахивалась веером, и до меня доносился создаваемый им ветерок. Видеть ее вместо родителей было неприятно. Я была расстроена.

    На следующий день классная руководительница назвала меня «маленькой мисс гейко» и сказала, что меня удочерили. Я рассердилась, потому что это было неправдой.

    В следующий раз выполнять обязанности родителей на родительское собрание пришла Кунико. Это мне понравилось гораздо больше.

    Мне вообще нравилось ходить в школу. Я любила учиться, но была болезненно застенчива, замкнута и всегда держала свои чувства в себе. Учителя пытались поиграть со мной, разговорить. Даже директор школы пробовал уговорить меня стать более открытой, но им не очень-то это удавалось.

    Мне нравилась одна девочка. Ее звали Хикари, или Солнечный Луч. Она необычно выглядела. Хикари была золотоволосой блондинкой. Я считала, что она очень симпатичная.

    У Хикари, как и у меня, совсем не было друзей. Как-то проявив инициативу, я первая подошла к ней, и мы стали играть вместе. Мы проводили время, шепчась и хихикая под деревом на игровой площадке. Я отдала бы все за то, чтобы у меня были такие же волосы, как у нее.

    Обыкновенно я выбегала из школы, как только звонил звонок, торопясь на уроки танцев. Убирала свою парту и бежала домой.
    Но однажды учительница танцев была чем-то занята и у меня оказался выходной.

    В тот свободный день Хикари-тян пригласила меня к себе в гости после школы. Я намеревалась идти прямо домой, но все-таки решила сходить к подруге.

    Забирать меня из школы пришла Каатян. Она была странной женщиной, которая вполне могла украсть вещь.

    «Черт, – подумала я, – кажется, мне придется довериться ей».

    – Каатян, мне нужно кое-что сделать. Пожалуйста, пойди выпей чашку чая или кофе, и встретимся через час Обещай мне, что ничего не скажешь тетушке Оима. Поняла?

    Хикари-тян жила вместе с мамой в маленьком домике, окруженном соседями. «Какое ужасное расположение, – помню, подумала я, – когда все и вся находятся так близко». Мама Хикари была очень приветливой и ласковой. Она накормила нас бутербродами. Обычно я их не ела. Мои старшие братья и сестры всегда боролись, чтобы получить их во что бы то ни стало, так что мне никогда ничего не доставалось и я не привыкла к ним. В этом случае я сделала исключение.

    Время бежало быстро, и вскоре я покинула домик Хикари-тян.

    Я вернулась к Каатян, и она повела меня домой. Когда мы пришли, стало ясно, что новости о том, где я была, опередили нас.

    Тетушка Оима впервые строго ругала меня:

    – Я запрещаю тебе ходить туда еще, – кричала она, – ты понимаешь меня, дорогая? Никогда! Больше никогда!

    У меня не было привычки спорить с ней, но я была растеряна, столкнувшись с ее гневом, и попыталась объясниться. Я рассказала ей все о Хикари-тян, о том, какая хорошая у нее мама, и как они живут рядом со всеми хорошими людьми, и как хорошо я провела время. Но она совершенно отказывалась слушать. Это было мое первое столкновение с предрассудками, и, по правде говоря, я так ничего и не поняла.

    В Японии существует каста людей, их называют «буракумины». Они считаются грязными и оскверненными, подобно неприкасаемым в Индии. В древние времена эти люди заботились о мертвых и занимались «загрязненными» субстанциями, такими как мясо и кожа. Они были сапожниками или мясниками. В наше время буракуминов уже не дискриминируют, как раньше, но в то время, когда я росла, они жили в специальном районе, это что-то вроде гетто.

    Я невольно перешагнула черту. Дело было не только в том, что Хикари-тян оказалась неприкасаемой, она была еще и наполовину европейкой. Хикари-тян являлась внебрачной дочерью американского солдата. Это было слишком для тетушки Оима, которая боялась, что теперь на моей репутации появится несмываемое пятно. Сохранять мою репутацию незапятнанной было одной из важнейших ее обязанностей. Однако истерику вызвало «нарушение», которое я допустила совершенно случайно. Я была разбита, огорчена и выплеснула свою злость на бедную Каатян. Я долго не разговаривала с ней и всячески портила ей жизнь. Потом мне стало жаль ее. Каатян выросла в бедной семье, у нее было много братьев и сестер. Иногда я ловила ее на том, что она потихоньку брала различные мелкие вещи из дома, чтобы отослать им. Вместо того чтобы снова заговорить с ней, я подарила ей несколько небольших подарков, чтобы у бедняги не было необходимости красть.

    Вскоре после инцидента Хикари-тян и ее мать куда-то переехали. Я часто думала о том, как сложилась их судьба.

    Однако моя жизнь была слишком напряженной, чтобы долго задумываться над чем-то подобным. Когда мне исполнилось семь, я осознала, что я – «очень занятый человек». Мне всегда нужно было куда-то идти, что-то делать, с кем-то встречаться. Я чувствовала, что мне надо закончить свои дела как можно раньше и приступить к тренировкам, чтобы достичь совершенства. Это было вечное мое стремление.

    Казалось, я не ходила, а только бегала. Мой самый длительный дневной пробег был из школы на уроки танцев.
    Я выходила из школы в полтретьего. Танцы начинались в три часа, а я хотела там быть первой, если возможно. Для этого я должна была войти в зал без пятнадцати три. Так что я бежала в окия, а Кунико уже держала наготове мое облачение и переодевала меня из западной одежды в кимоно. После чего я вылетала в дверь. Сестра, держа мою сумку, семенила за мной.

    В то время я была очень привязана к Кунико и чувствовала себя ответственной за нее, в той же степени, что и она за меня. Я ненавидела, когда люди относились к ней как к человеку второго сорта. Ее худшей обидчицей была Яэко. Она называла ее обидными кличками, как, например, «тыквенное лицо» и «горная обезьяна». Это приводило меня в бешенство, но я не знала, что можно придумать, чтобы заткнуть ей рот.

    В обязанности Кунико входило водить меня на танцы и приводить домой. Она никогда не пропускала ни одного дня, вне зависимости от того, насколько была занята в окия. Я придумала целый набор дневных ритуалов, которые приводила в действие по дороге в танцевальную школу. Кунико покорно все исполняла. По дороге на урок мне необходимо было сделать три вещи.

    Во-первых, мне надо было взять кусочек пирога с патокой для мамы Сакагучи (я выдумала это сама и привела идею в действие). Взамен пирожка она давала мне какое-нибудь другое лакомство. Я убирала его в сумку, оставляя «на потом».

    Во-вторых, мне надо было остановиться возле святыни и помолиться.

    В-третьих, я должна была побежать и погладить Дракона, большую белую собаку, жившую в цветочном магазине.

    После всего этого я могла бежать на урок.

    Кунико всегда ждала меня, чтобы отвести домой, и мне всегда очень нравилось возвращаться с ней.

    Сначала мы шли в цветочный магазин, и я скармливала лакомство, данное мне мамой Сакагучи, Дракону. Потом я оглядывалась вокруг. Я любила цветы, потому что они напоминали мне маму. Девушка-продавщица позволяла мне взять один цветок за то, что я приносила лакомство собаке. Я благодарила ее и дарила цветок владелице продуктового магазина. Взамен она отрезала мне два кусочка дайшимаки, сладкого омлета с желе, чтобы я отнесла домой.

    Дайшимаки было любимым лакомством тетушки Оима. Когда я гордо приносила ей пакетик, она всегда ласково улыбалась и делала вид, что удивлена. Каждый день. А потом она пела. Эту песню она всегда напевала, когда была довольна. Это был известный мотив: су-ису-ису-дара-дат-та-сура-сура-суй-суй-суй. Специально, чтобы запутать меня, она начинала местами фальшивить, а мне нужно было ее исправлять, прежде чем она съест дайшимаки. Потом я садилась рядом с ней и рассказывала обо всем, что произошло со мной за день.

    В первый раз, когда мне нужно было идти в суд, я училась во втором классе. Мне было восемь лет. Я пошла со Старой Меани. Родители уже были там. Прежде чем меня могли удочерить, суд должен был удостовериться в том, что я хочу стать Ивасаки по своей свободной воле.

    Я разрывалась между родителями и окия и не могла принять решение. Ситуация давила на меня, и я разрыдалась прямо в зале суда. Я все еще не была готова покинуть своих родных.

    – Ребенок еще слишком мал, чтобы знать, чего он хочет, – сказал судья. – Мы должны подождать, пока девочка сможет принять решение.

    Старая Меани отвела меня обратно в окия.



    12

    Моя жизнь вращалась вокруг Шимонзен, я старалась как можно больше времени проводить в школе. С каждым днем я все больше увлекалась танцами и страстно хотела стать действительно великой танцовщицей.

    Однажды я пришла в Шимонзен и услышала, что старшая учительница уже с кем-то разговаривает. Я расстроилась, потому что любила приходить первой. Когда я вошла в комнату, то увидела немолодую, но очень красивую женщину. Было что-то величественное в том, как она себя держала, в гордой посадке головы.

    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений