Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
    – Я бы хотела встретиться с ним. Почему бы тебе нас не познакомить?

    – Ни за что. Во-первых, ты совсем не разбираешься в мужчинах, а во-вторых, ты можешь попытаться увести его у меня.

    – Минеко, я не Яэко. Я тебе обещаю. Я никогда не свяжусь ни с одним из твоих парней.

    – Но ты всегда стараешься сделать себя такой красивой, когда встречаешься с мужчинами. Если я вас познакомлю, ты обещаешь мне встретиться с ним без косметики и в обычной одежде?

    – Да, дорогая, если ты так хочешь, я согласна.

    – В таком случае я посмотрю, что можно сделать.

    Мы закончили подготовку к обряду моего перехода от майко к гейко.

    Второго ноября 1970 года, в мой двадцать первый день рождения, состоялся мой эрикае.

    Первое кимоно, которое я надела уже будучи гейко, было сшито из черного шелка с традиционными гербами и украшенного рисунками и вышитыми морскими волнами. Мой оби был из белой парчи с геометрическим рисунком в красных, синих и золотистых цветах.

    Мы купили еще два кимоно на церемонию эрикае. Одно кимоно было из желтого шелка с вышитыми на нем фениксами и золотыми листьями, второе – из зеленого шелка с вышитыми соснами и императорскими каретами.

    Воротник, видневшийся на моем нагаджубане, теперь был белым, сообщая о том, что я оставила позади детство. Я стала взрослой. Пришло время отвечать за себя.

    Приблизительно во время моего эрикае доктор Танигава сделал мне прекрасное предложение. Он познакомил меня с Кунихито Шимонакой, президентом издательства «Хейбон». В своем журнале «Сан» тот хотел открыть раздел, посвященный истории и традициям Гион Кобу. Доктор Танигава рассказал ему обо мне, и Шимонака предложил мне поучаствовать в проекте. Я сразу же согласилась, как и еще несколько моих подруг.

    Мы работали под руководством издателя Такеши Ясуда, и я почувствовала себя большим журналистом. Мы все встречались раз в месяц, однако закончить требуемый проект удалось только через год. Проект принес мне огромное чувство удовлетворения. Я начинала понимать, что для меня, пожалуй, может существовать жизнь и за пределами Гион Кобу.
    Но я работала так же много, как и раньше, заполняя ночными озашики и регулярными выступлениями все расписание, ставя их превыше всего остального.

    Однажды меня пригласили в Томиё очая. Мистер Мотояма, президент модного концерна «Сан Мотояма», принимал на озашики Альдо Гуччи, итальянского кутюрье.

    В тот вечер я одевалась особенно тщательно. Мое кимоно было из черного крепа и шелка. Подол обшит цветами, а оби красного цвета украшен кленовыми листьями.

    Я сидела рядом с мистером Гуччи, как вдруг случайно он вылил мне на кимоно соевый соус. Понятно, что он чувствовал себя ужасно, так что мне надо было срочно придумать, как побыстрее его отвлечь. Я повернулась к нему и сказала:

    – Мистер Гуччи, для меня такая честь встретиться с вами. Могу я попросить ваш автограф?

    Он согласился и достал ручку.

    – Вы не распишетесь мне на кимоно? Вот здесь, на рукаве.

    Мистер Гуччи расписался черными чернилами на красном рукаве. Поскольку кимоно в любом случае было испорчено, чернила роли не играли. Главное, что гость почувствовал себя лучше.

    У меня до сих пор хранится это кимоно. Я всегда надеялась, что когда-нибудь отдам его Гуччи, но, к сожалению, больше никогда с ним не встречалась.

    Кимоно гейко – это произведение искусства, и я никогда не надела бы кимоно, которое не было бы совершенным. Все кимоно, надеваемые манко или гейко, единственны в своем роде. Некоторым из них дают названия, и это такие же драгоценности, как, например, картины. Именно поэтому я так отчетливо помню все, что я надевала.

    Когда я активно работала, то заказывала новое кимоно каждую неделю и редко надевала одно более четырех раз. Я не знала, сколько кимоно у меня было, но думаю, что больше трех сотен. И каждое из них – не включая очень дорогие уборы, заказываемые к особым случаям, – стоило от пяти до семи тысяч долларов.

    Кимоно были моей страстью, и я принимала активное участие в их концепции и дизайне. Мне было очень приятно встречаться с мистером Иида из Такашияма или мистером Сайто из Го-фукуя, или профессионалами Эримана и Ичизо, чтобы поговорить о своих идеях, о новых узорах или сочетаниях цветов.

    Стоило мне один раз появиться в новом наряде, как его тут же копировала какая-нибудь другая гейко или даже несколько. Я моментально его снимала и отдавала какой-нибудь «младшей сестре», если меня просили. С детства нас учили запоминать кимоно так, как и любое другое произведение искусства. Так что мы всегда знаем, если кто-то носит кимоно, у которого до этого была другая хозяйка. Это важный символ, говорящий о статусе внутри иерархии.

    Все это может показаться экстравагантным, но на самом деле это основа для гораздо более сложной структуры.

    Я никогда не думала о кимоно в денежном эквиваленте. Они были основным элементом моего ремесла, и чем красивее кимоно было на мне надето, тем лучше я выполняла свою работу. Клиенты приходят в Гион Кобу, чтобы насладиться внешностью манко и гейко так же, как и их артистическими данными. Бывает даже не важно, насколько кто-то из них профессионален, одна только работа пользы не принесет, если нет соответствующей одежды, производящей впечатление на публику.

    В любом случае, я все еще не разбиралась ни в чем, что касалось денег. Редко их видела, редко трогала и никогда сама ни за что не платила. Я получала много конвертов с наличными деньгами. Сейчас я понимаю, что там могли быть тысячи долларов каждую ночь, но я не обращала на это внимания. Я вытряхивала конверты из рукавов, а один из них вообще могла отдать сапожнику или работнику кухни.

    Деньги не кончались. Когда я возвращалась домой и снимала кимоно, отовсюду сыпались белые конвертики. Я никогда не открывала их, чтобы посмотреть, сколько денег внутри. Часто я раздавала по конверту работникам окия. Без них я бы не стала Минеко Ивасаки.
    Я знала, что сумма в сто тысяч иен (тысяча долларов) часто упоминалась моими клиентами, когда они обсуждали вопросы бизнеса. Мне стало интересно, и как-то я попросила маму Масако показать мне, как выглядят сто тысяч иен. Она вытащила из оби банкноты и показала мне десять тысяч иен (около ста долларов).

    – Это не похоже на «много», – сказала я, – надо мне побольше работать.



    30

    Многие могли бы сказать, что я была не от мира сего, но сама-то я чувствовала себя настолько взрослой, что решила покинуть окия и попробовать жить собственной жизнью. Я сообщила о своем решении матери. Она отнеслась к моим словам скептически, но не пыталась остановить.

    – Это интересная идея, Минеко, – сказала она, – ты можешь попробовать. Правда, я не уверена, что ты сможешь жить самостоятельно.

    В феврале 1971 года, когда мне исполнился двадцать один год, я сняла большую квартиру на Киташирава-авеню. Квартира стоила тысячу сто долларов в месяц, что было по тем временам непомерно большой суммой. Я наняла специалистов, чтобы они перевезли мои вещи и обставили квартиру.

    Как только я переехала, ко мне зашла одна из подруг.

    – Минеко, это невероятно! – восхитилась она. – Поздравляю!

    – Спасибо, Мари, – ответила я, – могу я предложить тебе чашечку чаю?

    – Было бы чудесно. Спасибо.

    Я почувствовала себя такой взрослой и пошла на кухню, чтобы приготовить чай. Налив воду в чайник, я поставила его на плиту, но ничего не случилось. Огонь не загорался. Я не знала, что нужно делать, и поняла, что в общем-то никогда раньше не пользовалась плитой.

    – Что случилось? Почему так долго? – Мари просунула голову в кухню.

    – О, извини, – сказала я, – газ не идет и конфорка не горит.

    – Это потому, что ты должна зажечь газ, – сказала она и, чиркнув спичкой, повернула выключатель конфорки.

    Я была поражена. Это было похоже на магию.

    Моя подруга любит рассказывать эту историю до сих пор. И ее рассказ все еще вызывает здоровый смех.

    Однажды я собралась убрать квартиру и вытащила из шкафа пылесос. Я толкнула его, но он отказывался работать. Подумав, что он сломался, я решила позвонить в окия. Один из наших слуг-мужчин буквально примчался ко мне, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Он очень быстро оценил ситуацию.

    – Мине-тян, – спокойно сказал слуга, – искусство обращения с электрическими приборами заключается в том, что тебе надо взять вилку и воткнуть ее в розетку. Иначе ничего не будет работать.

    – Ты имеешь в виду, что пылесос не сломан? – я была расстроена и не спрашивала его, а скорее уточняла.

    Следующим моим подвигом была попытка приготовить еду. Во-первых, рис. Я уже заходила в магазин и сделала заказ, так что просто прошла к буфету, вытащила оттуда новый блестящий контейнер для риса и заглянула внутрь. Там было пусто! Я позвонила домой.

    – Мой заказ не пришел. Мы забыли оплатить счет? – поинтересовалась я.

    Мама позвонила в магазин, и его владелец, постоянный поставщик окия на протяжении многих лет, сразу же явился ко мне.

    Я начала жаловаться, как только его увидела.

    – Дедушка, как же так? Не нужно так издеваться надо мной, мне очень нужен рис, – говорила я.

    – Так вот же он, – показал владелец магазина, – стоит прямо у входа, вон в том мешке. На мешке написано: «рис».

    – Но почему он не в контейнере? – продолжала причитать я. – Я сняла крышку, а там ничего не было.

    – Мине-тян, моя работа заключается в том, чтобы доставить рис к вашим дверям. В контейнер вы должны положить его сами, – объяснил мне он.

    Прежде чем переехать, я отправилась в большой универмаг и за счет окия купила все, что мне было нужно: мебель, постельное белье и кухонную утварь. Я даже не смотрела на цены. Мама пришла в ужас, когда получила счета, но все же оплатила их.
    В те времена (до появления кредитных карт) небольшие покупки мы оплачивали наличными.

    По безналичному расчету я не могла купить, например, бакалейные товары. Однако купить их было совершенно необходимо. Соответственно, мама выдала мне деньги на всякий случай.

    – Тебе понадобятся деньги на еду, – сказала она и вручила мне пять тысяч долларов. Я положила деньги в кошелек и пошла прогуляться по близлежащим магазинам. Нашла мясной магазин, и бакалею, и рыбный. Не имея представления о том, что и сколько стоит, я была уверена, что у меня достаточно денег, чтобы купить все, что я захочу.

    Первый магазин, в который я зашла, оказался овощным. Я купила картошку, морковку и дайкон (редьку). Вытащила банкноту в десять тысяч иен (приблизительно сто долларов) и протянула ее продавцу. Мое сердце заколотилось. Это был первый раз в моей жизни, когда я давала кому-то настоящие деньги и совершала покупку.

    Отдав деньги, я подхватила свои пакеты и гордо покинула магазин. И вдруг услышала, как меня догоняет продавец, что-то крича на бегу. Я была уверена, что совершила что-то ужасное, какую-нибудь грубую ошибку, и начала шумно извиняться:

    – Извините меня, – голосила я, – я еще к этому не привыкла. Я не хотела сделать ошибку. Пожалуйста, простите меня.

    Наверное, продавец подумал, что я ненормальная.

    – Я не знаю, о чем вы говорите, мисс, но вы забыли вашу сдачу, – сказал он.

    – Сдачу? Какую сдачу?

    – Вашу сдачу, мисс. Извините, но возьмите ее побыстрее, я очень занят. У меня нет времени на эти игры.

    Вот так я узнала про существование сдачи.

    Теперь я действительно умела делать покупки!

    Я вернулась домой совершенно довольная собой и решила приготовить еду. Первым делом я сварила огромную кастрюлю никуджага – тушеной картошки с мясом. Я приготовила ее столько, что хватило бы на десять человек. Это заняло массу времени – с полудня до четырех часов. Когда мне показалось, что все готово, я завернула кастрюлю в материю, вызвала такси и осторожно повезла в окия.

    – Я вам что-то приготовила! – гордо заявила я, едва переступив порог, – идите все сюда. Ешьте и наслаждайтесь!

    Родные покорно расселись вокруг стола и попробовали мою стряпню. Все сидели с полными ртами и обменивались странными взглядами. Никто ничего не говорил и никто не жевал.

    – Это не так уж плохо для первого раза, – наконец заговорила Кунико.

    Мама и тетушка Таджи смотрели на свои тарелки. Они все еще ничего не сказали, но я настаивала.

    – Принимайте и будьте благодарны за все, что вам дают. Разве не так нас учит Будда? – заявила я.

    – Да, это так, – ответила мама, – но все имеет свои границы.

    – Что ты имеешь в виду? – заинтересовалась я.

    – Минеко, а ты сама не хотела бы попробовать то, что приготовила, прежде чем угощать нас?

    – Это не обязательно. Я знаю, что это вкусно, потому что оно вкусно пахло.

    Да уж, много я знала о приготовлении пищи.

    – Вот, – сказала мама, – попробуй кусочек. Это была самая странная вещь, которую мне доводилось пробовать. Я удивлялась себе, что смогла приготовить что-то, что было столь ужасно на вкус.

    Мне захотелось выплюнуть все обратно, но я остановилась. Если остальные смогли проглотить несколько кусочков, значит, должна и я. Я помнила изречение моего отца: «Самурай не показывает слабости, когда голоден». В тот момент я поменяла слова на: «Самурай не показывает слабости, когда ест» – и с трудом проглотила все, что было во рту.

    Встав на ноги, я заявила, что мне надо еще поучиться, и двинулась к выходу.

    – Что нам делать с этой едой? – окликнула меня Кунико.

    – Выбросьте ее, – ответила я и поторопилась уйти.

    Что-то не ладилось у меня с самостоятельной жизнью.

    Каждый день я приходила в окия одеваться на работу. Мама продолжала спрашивать, когда же она увидит моего кавалера.
    Я еще не проводила с Тошё много времени, кроме встреч в очая, но наш трехлетний контракт заканчивался в мае. Решив, что мне все-таки нужно знать ее мнение, я организовала встречу, чтобы их познакомить.

    Я напоминала ей сотни раз, что она обещала мне быть одетой до крайности просто.

    Но когда мама Масако вышла из дому, то она была одета так, будто идет на свадьбу. На ней красовалось традиционное черное кимоно.

    – Мама! – воскликнула я, – зачем этот костюм? Ты же обещала! Пожалуйста, вернись в комнату и переоденься во что-нибудь более простое.

    – Но почему? – удивилась она. – Разве ты не хочешь, чтобы я хорошо выглядела, когда увижу твоего друга?

    – Просто переоденься. Пожалуйста.

    – Во что?

    – Во что-нибудь старое.

    – Я не понимаю тебя, Минеко, – она покачала головой, – большинство девушек хотят, чтобы их матери выглядели красиво.

    – Хорошо. Но я не хочу. Особенно, если ты выглядишь лучше меня.

    Мы ругались все время, пока не вышли из дому.

    Мы встретились с Тошё в очая.

    Встреча прошла не слишком удачно. Я полностью потеряла самообладание. Думать о Тошё как о клиенте – было одно. Воспринимать его в качестве кавалера – совсем другое. Я очень смущалась. Почти не могла говорить. Я покраснела от макушки до пят, в горле было пусто, как на чистом листе бумаги. Это было ужасно.

    У меня дрожали руки, когда я наливала сакэ. Все мои профессиональные навыки бесследно исчезли. Когда мы вернулись домой, мама жестко отчитала меня.

    – Мине-тян, я никогда не видела тебя такой. Ну и дела! Наша холодная принцесса пылала до корней волос. Она так дрожала, что с трудом разливала сакэ. И ничего не говорила. Прекрасно. Думаю, мы наконец узнали твою главную слабость.

    Я всегда чувствовала, что было ошибкой знакомить маму с Тошё.



    31

    Двадцать третьего мая 1971 года, спустя три года после того, как я бросила вызов, я получила записку от Тошё. Ее передала мне окасан его очая. В записке Тошё просил меня о встрече в гостинице «Ишибейкоджи». Еще он писал, что мне нет нужды надевать костюм. Это означало, что встреча будет частной, не озашики. Об этом же свидетельствовало время встречи – она была назначена в полдень.

    Так что я надела простое черное кимоно от Ошима, украшенное красными розами, и красно-белый оби с вышитыми на нем кленовыми листьями.

    Когда я прибыла в гостиницу, Тошё играл в махджёнг с несколькими товарищами. Вскоре игра закончилась, и все разошлись.

    После единственного поцелуя украдкой, я впервые была наедине с Тошё.

    Он сразу же перешел к делу.

    – Я приходил к тебе каждый вечер на протяжении последних трех лет, – сказал он, – в точности так, как ты просила. Теперь я хочу поговорить о нас. Как ты думаешь, я достоин того, чтобы дать мне шанс? Что ты думаешь об этом? Я не думала. Я чувствовала. Я знала, что у него есть жена и дети, но в тот момент это не имело значения. Я не могла справиться с собой.

    – Я не уверена, – честно ответила я, – вообще-то, раньше со мной ничего такого не случалось. Но я думаю, что люблю тебя.

    – В этом случае, – сказал он, – думаю, нам нужно устроить соответствующую встречу. Чтобы мы могли побыть вместе.

    Я скромно опустила глаза и тихонько пробормотала «да». Мы поднялись и пошли прямо к окасан очая, чтобы поговорить. Она внимательно слушала, пока Тошё объяснял ей ситуацию. Вряд ли она была так уж удивлена тому, что услышала.

    – Тошё-сан, – наконец сказала она, – вы один из самых лучших моих клиентов, и вы с Минеко, кажется, действительно неравнодушны друг к другу. По этим причинам я соглашусь участвовать в переговорах. Однако все должно идти по принятым правилам. Если вы хотите быть с Минеко, то для начала вы должны получить разрешение ее семьи.

    Я знала эти правила. И очень смутилась, когда поняла, что совсем забыла о них.
    «Мир цветов и ив» – это отдельная община, полная собственных правил и законов, обрядов и ритуалов. Она допускает сексуальные отношения вне брака, но только если эти отношения держатся в строго определенных рамках и строятся по строго определенным принципам.

    Большинство продолжительных отношений в Японии, как, например, между мужем и женой, учителем и учеником, устраиваются с помощью третьих лиц, которые выступают посредниками даже после того, как эти двое встретились. Так, например, мама Сакагучи устроила меня в школу Иэмото и осталась готовой к вмешательству в любое время, в случае если возникнут какие-либо проблемы. Окасан очая совершала серьезный поступок, когда согласилась стать «частью дискуссий». Это означало, что она берет на себя роль нашего посредника. По ее совету мы немедленно отправились в окия, чтобы заручиться согласием мамы Масако.

    – Я верю, что люди, любящие друг друга, должны быть вместе, – сказала она.

    Масако всегда была романтичной.

    Тошё пообещал маме Масако, что разведется со своей женой.

    Мама Масако дала нам свое благословение.

    Сославшись на болезнь, я отменила все свои встречи на оставшуюся часть дня и вернулась с Тошё в гостиницу. Мы пошли в его комнату. Мы почти не разговаривали – просто сидели, наслаждаясь тем, что можем быть вместе. В конце концов мы заговорили, но как-то отрывисто и странно. Видимо по привычке, разговор постепенно свелся к эстетике. День плавно перетек в вечер.

    Служанка принесла ужин в комнату. Я почти не могла глотать. Вернувшись, девушка сообщила, что готова ванная. Я уже дважды за день принимала ванну, когда проснулась и перед тем, как одеваться на встречу с Тошё, и поэтому отказалась.

    Я не собиралась проводить ночь в гостинице, так что была удивлена, когда все та же служанка постелила на полу два комплекта футонов, один возле другого. Я не знала, что именно нужно делать, так что продолжала говорить. Зная, о его бесконечном интересе к искусству, я переходила от одной темы к другой – музыка, танцы, театр. Я не предполагала, что уже перевалило за полночь.

    – Минеко, – раздался голос Тошё, – ты не хочешь немного отдохнуть? Может, ляжем спать?

    – Спасибо, – ответила я, заставляя свой голос звучать как можно более энергично, – но я обычно много не сплю. Мне еще совсем не хочется. А вот тебе – почему бы не прилечь и не отдохнуть?

    Я старалась держать глаза открытыми и надеялась, что Тошё просто уснет, – так мне не придется принимать никаких решений. Но он растянулся на одном из футонов, не застилая его постельным бельем, и продолжил разговаривать. А я осталась, где и была, – за маленьким столиком. Ни один из нас не сменил позу, пока горизонт не окрасился первыми лучами солнца и небо не начало светлеть.

    Я больше не могла держать голову прямо и решила немного наклонить ее, пообещав себе, что не засну. Но не выдержала и осторожно легла на второй футон. Я думала, что это неприлично лежать спиной к Тошё, так что повернулась к нему лицом. Он попросил меня придвинуться ближе.

    – Извини, – сказала я, – но думаю, что не смогу этого сделать.

    Тогда Тошё сделал первый шаг и сам придвинулся ближе. Потом он обнял меня и осторожно прижал к себе. Я лежала выпрямившись, как палка, несмотря на то, что внутри у меня все дрожало, и пыталась не расплакаться. Мы почти не двигались и так и лежали в этой позе, пока не взошло солнце.

    – Мне нужно идти на урок, – сказала я. Встав на ноги, я собралась и быстро ушла.

    Так закончилась наша первая ночь.

    Теперь, когда я была занятой гейко, мне можно было взять небольшой отпуск – неделю в феврале после праздника Сэтцубун и неделю летом. В тот год я планировала взять отпуск, когда закончится Гион Матцури.
    Тошё нужно было уехать по делам в Бразилию, и мы решили воспользоваться случаем – устроить рандеву в Нью-Йорке, когда он закончит свои дела.

    Тошё прилетел в аэропорт Кеннеди из Бразилии, а я на самолете «Пан-Америкэн» прилетела встретиться с ним в аэропорту. Ему нужно было ждать меня шесть часов. Тошё не привык ждать, несмотря на то, что постоянно заставлял людей ждать себя. Я не была абсолютно уверена, что он окажется на месте, когда я прилечу, но он меня ждал. Я была очень счастлива видеть его, когда сошла с самолета на землю.

    Мы поехали в гостиницу «Уолдорф Астория». В холле мы столкнулись с Элизабет Тейлор и поболтали с ней несколько минут. Мы спешили подняться наверх, в свой номер, и поговорили с ней ровно столько, сколько того требовали правила приличия.

    Я не могла дождаться, когда останусь наедине с ним. Коридорный закрыл дверь, и я повернулась к Тошё. И вдруг он заплакал. Я никогда не видела плачущим взрослого мужчину.

    – О, дорогой, – растерянно сказала я, – что случилось? Что не так?

    – Я испробовал все, что мог, – сквозь слезы сказал он, – но моя жена категорически отказывается дать мне развод. Я не знаю, что еще можно сделать. Кажется, ей не важно, что я делаю или что говорю.

    Тошё был на грани отчаяния. Он проговорил со мной несколько часов: рассказывал про жену, про детей, про свои мучения из-за сложившейся ситуации. Я была слишком поглощена его проблемами, чтобы думать о себе. Я не могла видеть его боль и прикоснулась к нему. Впервые. Я положила руки ему на плечи и нежно обняла. «Это и есть близость, – подумала я, – это любовь. Да, это она».

    Я поставила только два условия.

    – Я останусь с тобой столько, сколько нужно, пока ты не убедишь жену, – сказала я. – Но ты должен пообещать мне две вещи: во-первых, у тебя никогда не будет от меня секретов, а во-вторых, ты никогда не будешь врать мне. Если ты сделаешь это, все закончится. Без вопросов, без объяснений. Ты пойдешь своим путем, а я – своим.

    Он обещал, и я осталась с ним. Я была поражена животной страстью, которая охватила нас. Без малейшего стеснения или стыда, я отдалась ему, как голодная львица. Случившееся в далеком прошлом нападение моего племянника было забыто.

    Мое сердце радостно запрыгало, когда после всего я посмотрела вниз и увидела кровь на простыне. Я отдала Тошё самое драгоценное, что у меня имелось, и сделала это по любви. В какой-то мере для нас обоих это оказался первый раз. Тошё сказал мне, что никогда раньше не был с девственницей. Я была счастлива.

    В тот вечер некоторые фанаты Тошё приготовили для него прием. Он был готов к выходу раньше меня, так что я предложила ему идти первым, пока я принимаю ванну. Мне нужно было одеться и накраситься, я пообещала присоединиться к нему через полчаса.

    Выйдя из ванны, я попыталась открыть дверь, но ручка не поворачивалась. Она была сломана. Я крутила ее и так и сяк, но она не двигалась. Я начала стучать в дверь. Но Тошё уже ушел, а больше никто не мог меня услышать. Я огляделась вокруг и рядом с зеркалом заметила телефон. Я подняла трубку. Гудка не было. Я несколько раз нажала на рычаг, но ничего не изменилось. Я не могла поверить, что в гостинице ранга «Уол-дорф Астории» могут одновременно сломаться и телефон, и дверная ручка.

    Я просидела в ванной три часа, замерзла и чувствовала себя совсем несчастной. Наконец я услышала в комнате какой-то шум. В дверь постучал Тошё.

    – Минеко, что ты там делаешь?

    Хоть кто-то из нас был спокоен!

    Он быстро среагировал на истерику в моем голосе и нашел кого-то, кто помог открыть дверь. Я была невероятно рада выбраться из ванной, но чувствовала страшную усталость. Бедный Тошё! Он был так растерян на вечеринке, что совершенно потерял счет времени. Он чувствовал себя ужасно. Это было забавно. Он действительно был очень внимательным человеком.
    Невзирая на этот маленький инцидент, мы провели в Нью-Йорке четыре чудесных дня.

    Я нашла то, что искала. Я была безумно влюблена, и сила нашей страсти глубоко изменила мою жизнь. Больше всего она повлияла на мой танец; он наконец обрел ту экспрессивность, которую я так долго пыталась внести в него. Эмоции рвались из моего сердца, это проявлялось в каждом движении, каждом жесте, делая их глубже и обворожительнее.

    Тошё сознательно принимал участие в этом процессе. Он был серьезным критиком. Наша страсть переплеталась с нашей преданностью искусству, и так было до самого конца. У нас были не те отношения, при которых парочкам достаточно просто сидеть рядышком и шептать на ушко всякие сладкие глупости.

    Как актер Тошё учился самовыражаться гораздо дольше, чем я танцевала. В этом деле он был опытнее меня. Несмотря на то что предметы, которые мы изучали, были разными, он мог давать мне и давал профессиональные советы.

    Стиль Иноуэ отличается потрясающей способностью свободно выражать любые эмоции с помощью точных, деликатных жестов. Это наиболее сложная деталь во всей форме танца, и Тоше понимал, как можно научиться этому. Если старшая учительница обучала меня с точки зрения парадигмы, то Тошё мог научить меня чему-то помимо этого.

    Иногда, проходя мимо зеркала, я подсознательно делала какие-то едва заметные движения. Тошё ловил меня на этом и предлагал попробовать сделать то же самое немного иначе. Его предложения часто бывали очень обоснованными. Я останавливалась и, следуя его идее, повторяла движение по-новому снова и снова.

    Мы жили вместе как пара, однако должны были держать наши отношения в тайне от всех, кроме самых близких людей. Тошё все еще был женат. Мы никогда не выказывали никаких чувств на публике. Это было тяжело, так что мы иногда ездили куда-нибудь отдохнуть. Мы никогда не фотографировались вместе, даже если отдыхали на каком-нибудь экзотическом курорте. (У меня осталась только одна фотография.)

    В 1973 году мы снова поехали в Нью-Йорк. В этот раз мы остановились в гостинице «Хилтон». Мистер Р. А. устроил для нас вечеринку, и Тошё представил меня в качестве невесты. Я ликовала. Я была уверена, что наша свадьба – это всего лишь вопрос времени. Представители прессы догадались по моему сияющему лицу, что у меня какое-то радостное событие, и несколько недель за мной охотились папарацци. Но самым смешным было то, что они считали, что я встречаюсь с другим мужчиной. Как они ошибались! У Тошё был большой дом в пригороде Киото и еще один в Токио, но почти каждую ночь он проводил со мной. Моя квартира стала нашим любовным гнездышком.

    Он вел себя как дома, и вскоре я открыла те черты его характера, о которых никогда бы не узнала, если бы мы не жили вместе. У него была самая натуральная мания чистоты. Учитывая полное отсутствие у меня навыков домохозяйки, это было счастьем для нас обоих. Когда Тошё бывал у меня, он брал на себя все заботы по дому: вычищал его сверху донизу, подметал внутри и на крыльце, мыл кухню и ванную, вытирал пыль сухой тряпкой так, как учила меня моя мать. И все у него получалось очень быстро и ловко, в то время как мои попытки навести порядок в доме обычно заканчивались тем, что я пылесосила гостиную, размазывала пыль по столу и считала дом убранным.

    Моим оправданием служило то, что я была очень занята. Мой график был забит до отказа – так, будто я продолжала жить в окия, но теперь я еще должна была самостоятельно о себе заботиться. Каждый день я шла в окия, чтобы подготовиться к работе, но у меня не было служанок, которые бы все делали.

    Большую часть времени мы старались проводить вместе. А потом мои чувства подверглись серьезной проверке, когда Тошё стал сниматься в фильме, в одной из студий Киото. Он стал возвращаться домой поздно ночью, и не один, а с друзьями.
    Я приходила домой после долгого рабочего дня, а Тошё мог запросто спросить, чем мы будем кормить его гостей.

    Я засовывала все имеющиеся в доме продукты в кастрюлю и варила их. Мои первые попытки не увенчались особым успехом, однако со временем я стала готовить немного лучше. Тошё всегда следил за тем, чтобы ни у кого не было пустого стакана или тарелки. Никто не уходил от нас голодным. Со временем я полюбила такие импровизированные вечеринки.

    Тошё был привлекательный и очень общительный. Он с любовью говорил о своих детях, и я не понимала, почему ему было плохо дома.



    32

    В начале мая в городе Хаката на Кюсю проводится ежегодный фестиваль, известный как Дон-таку. Меня приглашали туда каждый год. В тот раз я отправилась в компании еще нескольких гейко. Обычно я останавливалась в одной и той же гостинице, ела в одних и тех же ресторанах и встречалась со своими знакомыми гейко из местной общины. Я всегда делила комнату с моей ближайшей подругой Юрико.

    Как-то мы разговаривали о том, откуда появилось молчаливое паломничество. Это случается во время фестиваля Гион, однако знают о нем очень немногие. Я слышала разговор, что Юрико принимала в нем участие, и хотела узнать правду.

    Фестиваль Гион проводится в Киото уже более тысячи лет и считается одним из трех самых значимых в Японии. Он начинается в конце июня и продолжается до двадцать четвертого июля.

    Фестиваль Гион включает в себя несколько синтоистских церемоний и ритуалов. Семнадцатого июля местных богов приглашают войти в их священный паланкин, известный как омикоши. В этом паланкине их относят в общину на всю последнюю неделю фестиваля. Паланкин с богами несут на плечах представители главной резиденции святыни Ясака, что на улице Синдзё, к временным святыням на Шинкёгоку-авеню. Это молчаливое паломничество проходит всю оставшуюся неделю.

    – Я тоже хотела бы принять участие в молчаливом паломничестве, – сказала я и тут же спросила: – Что нужно сделать, чтобы меня включили в список?

    – Это не совсем то, к чему надо присоединяться. Это то, что каждый должен решить для себя сам. Но все равно, если хочешь, чтобы твои желания исполнились, это надо делать три года подряд, – ответила Юрико. – И тебе нельзя рассказывать никому о том, что ты делаешь. От этого зависит успех этого паломничества. Ты должна совершить его в тишине. Опустить глаза, ни на кого не смотреть, полностью сконцентрироваться на том, что скрыто в твоем сердце. Подумай над тем, является ли твое желание достойным паломничества.

    Меня очень тронуло ее объяснение. У Юрико были своеобразные черты лица в отличие от стандартных японских лиц. Ее глаза выглядели необыкновенно красивыми – большие, нежно-карие. Она не рассказала мне того, что я хотела знать в деталях, но в качестве извинения подарила мне улыбку.

    Я не могла не строить догадки, почему Юрико все-таки совершает паломничество. Чего она так неистово желает? При малейшей возможности я заводила разговоры на эту тему, но она всегда уходила от ответа и умело меняла тему разговора. В конце концов моя настойчивость дала результат, и Юрико рассказала свою историю.

    Это было впервые, когда я слышала что-то о ее детстве.

    Юрико родилась в январе 1943 года в городке под названием Сузуши, расположенном на побережье Японского моря. Семья ее отца занималась рыболовным бизнесом из поколения в поколение. Ее отец основал весьма успешную компанию по производству и поставкам морских продуктов. В молодости ее отец часто посещал Гион Кобу.

    Мать Юрико умерла вскоре после рождения дочери, и девочку отправили жить к дальним родственникам. Во время войны компания ее отца была реквизирована военными и перестроена в оружейную фабрику. Но отец продолжал ловить рыбу.

    После войны он сумел возродить свой бизнес, и дела его шли вполне успешно. Однако он не забрал к себе дочь. Она продолжала переезжать от родственников к родственникам.

    Когда финансовое положение ее отца более менее устоялось, он снова стал посещать Гион Кобу и влюбился в одну из гейко. Они поженились, и у Юрико появилась мачеха. Юрико позволили вернуться к отцу, только когда на свет появилась ее младшая сестра. Думаю, это было единственное время в ее жизни, когда она чувствовала себя защищенной и согретой теплом любящей семьи. Однако счастье ее продолжалось недолго. Компания отца обанкротилась. Отец впал в депрессию, запил и пил до тех пор, пока однажды не повесился прямо на глазах у младшей дочери.

    Мачеха Юрико была растеряна и не знала, что делать, поэтому отправила Юрико к родственникам умершего мужа. Те же видели в девочке лишь ненужную обузу, жалели на нее денег, и в итоге у Юрико не было даже обуви. В конце концов они продали ее работорговцу (зеген, человек, который путешествовал по стране и покупал девушек для работы проститутками). (Позже, в 1959 году, такая практика была признана незаконной.) Юрико продали в Шимабара, называемую также «район удовольствий» в Киото.

    Шимабара был тем районом, где продавались женщины, известные как ойран и тайю (лучшие куртизанки и проститутки), и это несмотря на то, что они были прекрасно обучены современному искусству. Молодая ойран также подвергалась ритуалу, называемому «мизуагэ», при котором ее церемониально дефлорировал хозяин, который платил за эту привилегию довольно крупную сумму. (Слухи о «мизуагэ» и поверхностное знакомство с терминами явилось причиной того, что многие иностранцы не понимали разницу между проституткой и гейшей.) Тайю и ойран тоже работали по контракту, но были ограничены в передвижении и привязаны к району до тех пор, пока не заканчивался срок.

    Когда мачеха Юрико узнала о случившемся, она немедленно обратилась к окасан Уай окия в Гион Кобу и попросила о помощи. Владелица связалась с отокоши, и тот умело перевел Юрико из Шимабара в окия. Юрико не хотела возвращаться к мачехе, и окия решил взять на себя всю заботу о девочке.

    Это случилось, когда ей было двенадцать лет.

    Юрико была очень прилежным ребенком, она всецело отдалась урокам и впоследствии стала одной из лучших гейко Гион Кобу. Когда она рассказывала о том, насколько лучше стала ее жизнь в Гион Кобу по сравнению с теми двенадцатью годами лишений, ее большие красивые глаза наполнялись слезами.

    Через два года мы снова были вместе в Хаката, и Юрико рассказала мне свою историю. Объяснила мне и причину, по которой совершает молчаливое паломничество. Уже много лет она была влюблена в одного человека и очень хотела выйти за него замуж. Это было причиной. Об этом она молилась каждое лето на молчаливом паломничестве. Она любила только его и, несмотря на то что многие предлагали ей руку и сердце, она отвергала все предложения.

    Однако, по политическим причинам, ее любимый женился на другой, но их отношения продолжались. В мае 1980 года ей поставили страшный диагноз: рак. Не знаю, из-за чего она заболела, но ее любовь только усилилась во время болезни. Словно услышав ее молитвы, любимый нежно нянчился с ней все время, пока она умирала. К сожалению, его попытки вылечить ее ни к чему не привели, она скончалась двадцать второго сентября 1981 года. Совсем молодой, в тридцать семь лет. Я верю, что ее любовь к нему все еще живет, и так будет продолжаться тысячелетия. Или целую вечность.

    Продолжение
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений