Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

    – Я еще никого из японцев не приглашала к себе, но вот вам мне хотелось бы показать своего маленького сына, – сказала мне госпожа Синха и попросила навестить ее. Они жили на индийский лад в квартире, где пол был выложен грубо сплетенными циновками. Ее сыночек, четырехлетний очень темнокожий карапуз, был копией своей матери. Они назвали его в честь политика Окума Сигэнобу, которого очень чтил его японский дедушка, Нобукума.

       Малыш спел своим чудным чистым голосом индийскую песенку. Когда я слушала сопрано ребенка в этом сумрачном индийском подвальном жилище, у меня непроизвольно выступили слезы.

       Благодаря Викки мой хинди заметно стал лучше, и я охотно ездила с ней на индийских рикшах, которые толкали вручную, на базар. Мы ели мороженое, ходили на представление шпагоглотателя и дрессировщика обезьян, и таким образом я стала по-настоящему наслаждаться жизнью в Калькутте. И тут неожиданно меня к себе в резиденцию вызывает супруга генерального консула Окадзаки.

       Похоже, ей донесли, что я, совершенно беззаботно и наслаждаясь мороженым, прогуливаюсь с Викки на индийском рикше.

    – Вы общаетесь с англоиндийской девушкой, вместе едите грязное мороженое с улицы. Разве вы хотите, чтобы пострадала репутация японского генерального консульства? Вы здесь не одна. Для вашего мужа и всех нас это весьма прискорбно. Пожалуйста, больше не поступайте так и впредь ведите себя как подобает, – предупредила та меня.

       Почему, собственно, я не должна встречаться с англоиндианкой ?

       Почему я не могу есть с Викки мороженое?

       И все же, невзирая на предупреждение, я продолжала тайком встречаться с Викки.

       Когда позже, после начала войны, мы находились под домашним арестом, Викки была единственной, кто проносила нам украдкой, мимо бдительного ока полиции, еду.

      Моя жизнь в Калькутте дала мне много пищи для размышлений.

    Японская Мата Хари

       Тогда многие молодые люди не разделяли идеи Махатмы Ганди о ненасилии и пассивном сопротивлении. Их целью была независимость Индии любой ценой. Невозможно было подавить их стремление к свободе. Это было время еще молодого, исполненного жаром любви к родине борца за свободу Субха-са Чандры Боса.

       С самых юных лет он посвятил себя делу независимости Индии, и неоднократно за это его бросали за решетку в Калькутте. Он был политическим заключенным, а тюрьма тогда вовсе не походила на дом отдыха. У него был старший брат, Сарат Бос, у которого был дом на берегу Ганга. У этого брата жила их старая, больная мать.

       Ее состояние было тяжелым, и она захотела перед смертью еще раз повидать Чандру. Сарат и другие родственники составили прошение британским властям, чтобы Чандре было разрешено провести день рядом с умирающей матерью. Только по этой причине ему было позволено покинуть тюрьму и поехать в дом к брату.

       Чандра Бос был крупным, грузным мужчиной. Как я уже говорила, дамы высших слоев индийского общества большей частью оказывались очень полными. Этим обстоятельством он и воспользовался, когда, закутавшись в белое сари, предстал в образе женщины и в царящей среди собравшихся родственников сутолоке смешался с прислугой и сумел бежать.

       Естественно, все важные политзаключенные находились под неусыпным наблюдением, но сами стражники – что обычно для Индии – к своим обязанностям относились крайне халатно.

       Симпатичные молодые девушки-родственницы, угощая вином приставленных стражей, которые сами были довольно молодыми, так их напоили, что те совершенно забыли о Чандре. В невообразимой круговерти то прибывающих, то убывающих родственников ему удалось ускользнуть и бежать через Тибет в Берлин, где он на первых порах остановился, а Гитлер предоставил ему убежище. Гитлер многим ему помог, когда тот пробирался через Тибет. (О самом побеге существует много версий. Свою я услышала в Калькутте от мужа.)

       Когда Чандра Бос находился в Берлине, ему нужно было передавать различные поручения и указания своим сторонникам. Эти указания он хотел передавать через брата Сарата. Таким образом, шифрограмма из японского посольства в Германии приходила в Токио. Оттуда она тотчас переправлялась в генеральное консульство в Калькутте, которое, в свою очередь, должно было обеспечить передачу ее Сарату Босу.

       Тогда в Калькутте царила столь безмятежная обстановка, что я, как было уже сказано, каждый день вместе с Викки могла преспокойно есть мороженое на улице.

       Однажды мой муж с серьезным видом обратился ко мне:

    – У меня есть просьба, которую только ты можешь исполнить.

       В дальнейшем я должна была с тайным поручением посещать дом Сарата Боса, когда потребуется передать сообщения. Поскольку я не была в курсе, то муж объяснил мне, что это связано с Чандрой Босом. Отныне я должна буду передавать Сарату Босу шифрограммы. Посчитали, что в таком щекотливом деле в качестве курьера лучше всего подойдет женщина, так как та меньше бросается в глаза. Кроме того, она должна знать английский и хинди. Да еще она должна быть храброй и ловкой.

       Мой муж посчитал, что я отвечаю всем этим требованиям.

       Однажды мы отправились на площадку для игры в гольф, где как раз развлекался этой игрой генеральный консул.

    – Муж вам сообщил? – мимоходом поинтересовался он.

       Я утвердительно кивнула.

    – Ну и как? Справитесь? У нас больше никого нет…

    – Конечно, не беспокойтесь.

      Молодая супруга дипломата вновь почувствовала себя Кихару, словно перенеслась в то прежнее время, когда генеральный консул приглашал ее участвовать в предстоящем застолье. Мне нужно было ему просто подмигнуть.

      Так родилась японская Мата Хари.

       Прежде всего я закутывалась в индийское сари. В Индии говорят, что женщины из Симлы, Дарлжи-линга или Кашмира светлокожи и красивы. Некоторые даже светлее нас. Я могла бы сойти за уроженку Дарджилинга, ведь сари, красная отметина на лбу и большие серьги мне так же шли, как и этим женщинам.

      Вечером, когда смеркалось (мы выбирали безлунную ночь), мой муж и я на восьмицилиндровом «Форде» через предместье выезжали из Калькутты. Английские газовые фонари в городе как-то разгоняли сумрак ночи, но, стоило покинуть город, воцарялась такая темень, хоть глаз выколи.

       Мой муж предварительно изучил маршрут, и мы, громыхая, катились по продуваемой со всех сторон проселочной дороге.

       Я складывала шифрограмму как можно плотнее и прятала ее в крохотный амулет из тонкой парчи, что принесла для меня перед отъездом из храма На-рита бабушка, приколов его английской булавкой к нижней рубашке. Это была скорее небольшая записка, чем телеграмма, которую я в случае необходимости могла бы проглотить.

       Мы проехали примерно пятьдесят километров по темным дорогам. Неожиданно перед нами замаячил неяркий свет.

      На муже была рубашка с открытым воротом, выпущенная на индийский манер поверх брюк. Он выглядел как индийский господин и говорил на хинди, словно индус. Я не могла сравниться в этом с ним, хотя, по мнению Викки, говорила я прекрасно.

       Если бы нас задержали, мы могли бы вдвоем своим хинди ввести в заблуждение проверяющих по меньшей мере на некоторое время.

       Итак, мы увидели свет и, когда приблизились, увидели на дороге машину с несколькими индийцами, которые подавали нам знак фонариком. Мы последовали за машиной в некотором отдалении. Это походило на фильм с Джеймсом Бондом. Мы быстро катили вдоль Ганга. Через восемьдесят километров мы достигли небольшой деревушки и остановились в одном доме, где, похоже, нас ждали женщины, дети и несколько стариков.

       Это оказался загородный дом Сарата Боса.

       Семья непринужденно собралась за столом, и к нам отнеслись как к родным. Была обычная индийская еда.

       Мы ели чатни, своего рода индийскую кисло-сладкую фруктово-овощную приправу, с рисом и карри. Я могла, как индийцы, очень проворно есть пальцами.

       Естественно, по-английски не говорили, только на хинди.

       Я играла с детьми и, улучив момент, передала Сарату записку.

       Наше напряжение прошло, и после еды, шумно попрощавшись со всеми, мы отправились в обратный путь.

       При втором посещении мы решили вернуться тем путем, что и приехали, но неожиданно натолкнулись на поставленное заграждение.

      К нам подошли два индийских полицейских.

    – Куда направляетесь?

    – К родственникам на ужин, – ответили мы, разумеется, на хинди.

    Мы дали каждому по рупии и как можно любезней сказали:

    – Ведь уже довольно поздно, а вам еще работать и работать.

       Они поблагодарили и, довольные, голыми руками протерли нам стекла, поскольку за время пути там прилипли всевозможные мошки и мешали обзору.

       Поначалу, когда нас останавливали полицейские, мое сердце готово было выскочить из груди, но затем, освоившись со столь безотказным способом, подобные маленькие происшествия меня более не беспокоили.

       В этом отношении со всеми индийскими властями можно легко договориться.

       Мой муж напугал меня тем, что нас расстреляют, если все выйдет наружу, и поначалу я чуть с ума не сходила от страха. Но уже со второго раза я была совершенно спокойна.

       Когда мы после начала войны вновь вернулись в Японию, моего мужа тотчас направили в Бирму, а я с ребенком осталась жить в нашем доме на Гиндзе. И вот однажды мне позвонили из Императорского отеля. В Японию прибыл Чандра Бос, и он хотел непременно со мной встретиться. Императорский отель находился от нас поблизости, так что я взяла малыша и отправилась туда.

       Чандра Бос все еще был представительным мужчиной и в своей форме выглядел просто замечательно. Он  дружелюбно посмотрел на меня и приказал своему адъютанту снять меня на фото с ребенком на руках.

    – Я передам его вашему мужу, когда встречу его в Бирме. – Затем он вручил мне большую собственную фотографию и в моем присутствии подписал: «Прекрасной и храброй миссис Ота в знак благодарности, Чандра Бос».

       Он погиб в авиационной катастрофе. Узнав об этом, я отдала ему почести, совершив поминальное бдение возле его фотографии.

       Он отличался кипучей натурой, оставаясь при этом участливым и милым человеком, о чьей гибели я очень сожалею. Ради блага Индии, а также Японии ему следовало бы жить. К сожалению, его снимок, который был мне, конечно, очень дорог, сгорел при воздушном налете.

       Однако вернемся в Калькутту. Через некоторое время за нами стали следить. Два индуса ходили за нами по пятам, причем делали это весьма неловко, так что заметить это не составляло труда. А ведь, судя по шпионским фильмам, те, за кем устраивают слежку, не должны ни сном ни духом знать об этом!

      Парни, похоже, были из тайной полиции и носили внушительные бороды.

    Когда мы с супругами Иида шли в кино – а это бывало часто, – тем, естественно, приходилось ждать снаружи. Покидая кинотеатр, мы видели, что те уснули прямо на улице. И вот эти самые похрапывающие фигуры состояли на службе британской короны!

    – Подъем! Фильм закончен, – будила я их бесцеремонно.

    Сонные, те здоровались со мной:

    – Салам, мэм-саиб.

       Госпожа Иида надрывалась от смеха и полагала, что мне вовсе нет необходимости будить их. Но я считала, что они должны выполнять свою работу, и махала им рукой, когда мы заворачивали за угол, чтобы те не упустили своих «подопечных». Тайная полиция самим названием нагоняет страх, но эта парочка не прибавляла особой чести своим работодателям. Через некоторое время англичане их отстранили, что, видать, указывало на усугубление положения в мире.

      Человеку, который вел слежку за четой Иида, было около тридцати, он был белокур и выглядел весьма неплохо.

       Нашим «хвостом», напротив, оказался коренастый тип с редкими волосами, и было не очень-то приятно таскать за собой на прогулку такую серую мышь.

       Однажды я наконец собралась с духом и спросила госпожу Иида, а не захочет ли она обменять своего щеголя на нашего коротышку. Ей вновь пришлось надрываться от смеха.

       Один дипломатический советник британского правительства устраивал прием, куда пригласил супругов Иида, Мото и нас. После выпивки и ужина танцевали. Один просто изумительно выглядевший, рослый, примерно сорока лет англичанин направился прямиком к моему мужу.

    – Могу ли я пригласить на танец вашу супругу? На мне было праздничное розовое кимоно, и я была самая молодая и выглядела, пожалуй, если мне позволительно так говорить о себе, действительно привлекательно. В отношении своих партнеров по танцу я до сегодняшнего дня остаюсь весьма разборчивой (разборчивость здесь означает, что я танцую лишь с представительного вида мужчинами).

    Этот господин как раз был в моем вкусе. Когда я позже увидела актера Майкла Кейна, тот напомнил мне его.

    – Да, мне хотелось бы потанцевать, – обратилась я к мужу по-японски.

    – Ты, как всегда, разборчива, – засмеялся тот.

       Я встала, и мы пошли танцевать. Это был комиссар из уголовного розыска департамента полиции господин Дж.

       По сравнению с японцами, которые делали танцевальные па чопорно и с архисерьезными лицами, он танцевал очень раскованно и ни разу не сбился с ритма, беседуя со мной.

    – Вы сказочная женщина. – Сказав обычные для такого случая комплименты, он затем прошептал мне на ухо: – I know everything.

       Я почувствовала себя пойманной за руку и испугалась. Совершенно невинно я спросила в ответ:

    – Что лее это такое вам известно? Он притянул меня к себе.

    – Такой обворожительной даме, как вы, не следует пускаться в опасные для жизни авантюры. – Он пристально посмотрел мне в глаза.

       Я была готова ко всему.

    – И когда же вы меня отправите в тюрьму?

    – Очень скоро, – ответил тот дружелюбным тоном.

    Издали могло показаться, что он объясняется мне в любви.

    – Что же будет, когда я окажусь в тюрьме?

    – Я каждый день буду навещать вас. Я не позволю, чтобы вы чувствовали себя в заключении одиноко, – сказал он опять милым голосом.

       Он коснулся губами моего лба. В этот миг музыка оборвалась. Оказавшись рядом с мужем, я рассказала ему, что англичанину все известно.

    – Потихоньку-помаленьку Мата Хари нужно идти на покой, – хихикнула я.

       Впрочем, через пять дней разразилась война, и господину Дж. так и не представилось возможности засадить меня за решетку.

    В лагере для перемещенных лиц

       Это, я полагаю, случилось декабрьским утром, в воскресенье, поскольку мой муж не пошел на службу. Неожиданно раздались громкие, настойчивые стуки в дверь.

    – Пора, – сказал мой муж и показал на ванную комнату. Как мы давно условились, я пошла в ванную, закрыла двери, открыла полностью кран, и ванна стала наполняться горячей водой.

       Ванные в английских домах были оборудованы тогда газовыми кипятильниками, и во время работы они глухо потрескивали. Сам кипятильник был большой, и, когда его включали, оттуда вырывалось высокое голубое пламя.

       Я как можно громче запела «За рапсовым полем спускается солнце». При этом я вынула спрятанные в стопке носовых платков секретные бумаги, разорвала их на пять-шесть частей и стала сжигать. Как раз за неделю до этого мы принесли некоторые бумаги из консульства, и они были сложены на полке между большими банными полотенцами.

       Бумаги хорошо горели, и вскоре вся ванная была усеяна клочками пепла. При сгорании, естественно, появляется и запах. Я открыла окно, чтобы полотенцем выгнать запах наружу. К счастью, окно ванной выходило в сад, где никого не было. Далее если бы там курили, этого никто бы не заметил. Я была вынуждена петь, пока сжигала бумаги и выгоняла запах через окно.

       Тем временем муж пытался выиграть время, занимая разговором вошедших к нам пятерых англичан в форме. Через десять минут все бумаги обратились в пепел, и лишь несколько его клочков покоились на воде, запах тоже улетучился. Муж: постучал в дверь. Я поспешно намочила волосы, взлохматила их, юркнула в халат и с невинным выражением на лице вышла из ванной. Облаченные в форму полицейские и военные поднялись мне навстречу.

    – Наши страны находятся в состоянии войны.

       Вас вскоре отправят в лагерь. Нижайшая просьба не покидать следующие двадцать четыре часа свой дом. Самый старший по чину офицер был подчеркнуто вежлив. Я изобразила испуг, вся в слезах спрятавшись за спиной своего мужа.

    – Ну что ты, не бойся, – успокаивал тот свою юную, наивную и ничего не соображающую жену.

    – Мне очень жаль вас, мадам, но все же не беспокойтесь. Британская империя является благородной страной. Хоть мы и должны вас интернировать, но даже в лагере вам будет хорошо, – учтиво добавил офицер.

       В иностранном фильме женщина в таких обстоятельствах непременно упала бы в обморок, то так далеко я не стала заходить. Позже я узнала, что госпожа Мото на самом деле лишилась чувств, но я лишь изображала испуг, когда прижималась к своему мужу.

       После их ухода муж поинтересовался, все ли я сожгла.

    – Все выполнено, как было приказано, – отрапортовала я ему.

    – Ты сыграла как настоящая актриса, – похвалил он меня.

       Здесь я должна рассказать об одном из наших боев. Юношу звали Ибрагим, и ему было шестнадцать лет.

       Один наш беззубый слуга неожиданно заболел. Отправился к брадобрею, но получил солнечный удар. В Калькутте свое ремесло брадобреи справляют прямо на улице под палящим солнцем. Посетители усаживаются на землю, где им и стригут головы. Вот так, приводя себя в порядок, и лишился чувств наш беззубый слуга.

       Хотя он утверждал, что ему около тридцати пяти, по моим прикидкам, ему было далеко за шестьдесят.

       Ибрагим приходился ему племянником и был миловидным парнем – высокий, довольно смуглый, с белыми зубами. Его отличала свежесть юноши, который вот-вот станет мужчиной.

       Он ревностно почитал меня, и повар рассказывал, как юноша хвастался дома: «Наша мэм-саиб самая красивая, самая умная и самая добрая среди тех мэм-саиб, что есть в Калькутте. Она настоящая богиня».

       Все звали его «бой», и, похоже, ему нравилось, что я постоянно называла его Ибрагимом.

    – Ты первая любовь Ибрагима, – шутил мой муж. Когда мы находились под домашним арестом, он вместе с Викки старался снабдить нас фруктами и пирожными. При этом он рисковал жизнью…

       Когда после начала войны мы без гроша в кармане должны были отправляться в лагерь в Гималаях, он добился того, чтобы сопровождать нас.

       Мой муж объяснил ему, что мы не сможем платить ему.

       «Пайса нахи манта». «Я не возьму денег», – отвечал тот и целых девять месяцев, что мы провели в лагере близ Муссури в Гималаях, не отходил от нас.

       Он охотно оказывал ту или иную любезность и другим, и благодаря его усердию все его любили.

       В горах было значительно холоднее, чем это можно было представить для Индии. Здесь меня ждали новые испытания. Больше всего я признательна судьбе за то, что она послала нам госпожу Иида. Наши комнаты располагались рядом, и она все время оказывала мне неоценимую поддержку. Госпожа Иида и я буквально прикипели друг к другу, и всюду, будь то внутри или за пределами лагеря, мы всегда были вместе.

       В нашем лагере были помещены армейские секретные агенты, военно-морские атташе и разношерстный люд из министерства иностранных дел Бирмы, Сингапура и Момбасы. В сравнении с нашим небольшим генеральным консульством в Калькутте лагерь представлял собой большое хозяйство – 720 человек. Я тогда еще мало что знала об окружающем мире, и поэтому мне все было интересно.

       Господин Миядзаки и его супруга из генерального консульства в Рангуне произвели на меня самое сильное впечатление. Он работал в саду и занимался уборкой, она же трудилась на кухне и выполняла всевозможные поручения.

       Когда госпожа Миядзаки попала в лагерь, она принесла с собой старый деревянный подголовник, который, похоже, был ей очень дорог. Ее особый говор очень забавлял меня. Она постоянно говорила о «штепанцах генерального консула», имея в виду его шлепанцы. А «цеддудоидная мыльница», естественно, означала «целлулоид».

       Она неизменно носила старомодный узел на голове с изящной заколкой, которая была сдвинута на самую макушку, и, как подобает жительнице очень жарких стран, на ней всегда красовалась блуза из тонкого хлопчатобумажного сукна. Очутившись в непривычном для себя холодном климате, она надевала сверху несколько свитеров, которые позаимствовала у нас с госпожой Иида.

       К тому же ее муж оказался туговат на ухо, хотя всех уверял, что у него был острый слух. Но так как в течение пятидесяти лет жена что ни день кричала, он и оглох. Хотя та действительно постоянно кричала на него, он любил ее, и они жили душа в душу.

       Были еще супруги Икэно, молодая пара под тридцать, которые прибыли из Момбасы. У них был шестимесячный малыш. При обсуждении важных вопросов муж часто поглядывал на часы и был как на иголках. Затем он неожиданно вскакивал и говорил, что ему нужно, к сожалению, идти. Другие пытались его удержать, так как не все удалось обсудить и остались нерешенные важные вопросы. Но он говорил, что должен сейчас купать ребенка, и незамедлительно уходил. Тогда было крайне необычно, чтобы супруг был таким семьянином и оставлял важную беседу, чтобы выкупать своего сына. Всех это озадачивало.

       Была еще шестнадцатилетняя бирманка, которая работала в генеральном консульстве. Эта пухленькая девушка и юноша, выходец из Сингапура (он работал на армейскую разведку), подружились и гуляли, взявшись за руки, что в то время было совершенно чуждо мне и крайне меня удивляло.

       Мужчины в лагере с каждым днем вели себя все более истерично. И началось это с калькуттских служащих.

       Господин Т. при малейшем поводе, который подавал ему его местный бой Айзек, впадал в гнев. Однажды он со всего размаху ткнул того вилкой в губу. Кровь хлестала ручьем, но, впрочем, тогда индийцы не могли защищаться. Мне было очень жаль Айзека, и было невероятно стыдно за истеричных японских мужчин.

       Другой плохой пример подавал служащий А. из Калькутты. Когда у него было неважное настроение, он с утра до вечера не открывал рта. И даже когда его приветствовали словами: «Доброе утро» или «Добрый день», он не отвечал.

       Когда каждый живет сам по себе, подобное не замечаешь, но при тесном общении характер таких людей быстро обнаруживает себя.

       Один военно-морской атташе и генеральный консул начали устраивать между собой потасовки. Атташе не был особенно высокорослым, но оказался крепко сбитым парнем с угрожающим выражением лица. Поскольку мне в Симбаси доводилось встречать одних учтивых морских офицеров, меня поразило, что на том же флоте встречаются подобные неотесанные мужланы. Хотя все эти господа принадлежали к образованному сословию, истерия среди мужского населения лагеря все нарастала.

       Госпожа Иида и я оказались значительно крепче. Она с энтузиазмом изучала растения высокогорья. Эти свои знания она смогла применить после войны в своей мастерской по икебане Art Flower Miyiki Studio.

       Одним из моих любимых занятий было придумывание того, как обвести вокруг пальца нашего жестокосердного начальника лагеря Мерфи.

       Он решительно отклонял всякую маленькую просьбу, и, когда к нему приходили мужчины, сразу же разгоралась перебранка. Когда я шла к нему, то говорила тихим голосом, с присущим юной особе кокетством. Затем он тоже вначале говорил «нет» – с присущей ему черствостью, – чтобы соблюсти приличия, но затем позволял себе смилостивиться.

       Он был угрюм и внешне походил на седоволосого американского комика Гроучо Маркса, только значительно более непокладистый. Но спустя два месяца он уже улыбался нам и здоровался.

       Госпожа Иида как раз испекла чудесный пирог, который мы вдвоем и преподнесли ему, и это возымело свое действие. Нам было разрешено в сопровождении охранника спускаться за покупками в долину, каждый день совершать прогулки и мыться в бочке из-под керосина. Она была переделана под глубокую японскую ванну, где вода доходила до плеч.

       По ночам, когда все уже спали, госпожа Иида и я купались в этой бочке. Мы ощущали себя прислугой на курорте, которая всегда мылась последней.

       Госпожа Иида читала стихи: «Прежде мир вызывал у меня отвращение, но вот ныне я тоскую о нем». Она считала, что мы также через десять лет будем наверняка тосковать о наших купаниях в керосиновой бочке. Это очень забавляло нас.

       Когда наступила весна, распустились рододендроны, синий мак (который цветет только в Гималаях), и чудный терпкий запах магнолий окутал горы. Воздух был напоен весенними ароматами.

       Тут и там сновали дикие обезьяны, и, когда им предлагали кусочки хлеба, они, словно ручные, приближались к вам.

       Однажды молодой консульский служащий пошел гулять и намеренно запустил камнем в обезьяну и поранил ее. Когда же на следующий день он вновь с компанией отправился гулять, свыше десяти обезьян набросились на него одного, днем раньше бросившего камень. Это было ужасное зрелище.

       Индийский охранник схватил свое оружие (естественно, оно было не заряжено) и этим так напугал обезьян, что те обратились в бегство. История о раненой обезьяне, которая распознала своего мучителя, еще долго ходила по лагерю.

       Ежедневно я видела, сколь истеричными могли быть мужчины, и пришла к убеждению, что в критических ситуациях женщины оказываются значительно сильнее. Госпожа Иида и я, сидя в своей ванне-бочке, злословили насчет мужчин. Тем самым мы снимали накопившееся напряжение.

       Главным образом честила мужчин я, а госпожа Иида скорее была слушательницей и только смеялась… во всяком случае, нам обеим было очень весело.

       Так вперемежку со слезами и смехом минуло девять месяцев.

       Поскольку мы совершенно не знали, когда сможем вернуться в Японию, я смирилась с нашим положением. Но вот однажды нас неожиданно погрузили на военный грузовик, который с грохотом устремился с гор в долину. Это произошло пятого августа 1942 года. Грузовик так сильно трясло, что можно было откусить себе ненароком язык. Три дня мы добирались до Бомбея. Там нас ожидало загаженное судно «Париж». Оно должно было доставить нас в Лоренсу-Маркиш, Мозамбик, что в юго-восточной Африке, где нас передадут японскому транспортному кораблю «Тацута-мару».

       Две недели мы шли к португальской колонии в Восточной Африке.

       Лоренсу-Маркиш оказался красивым городом. Там было много цветов, доселе мной не виданных. Люди все были черные, а их черты лица очень разнились от лиц индийцев. На борту «Тацута-мару» были англичане и американцы, которых обменяли на нас.

       После сверки фамилий, которая заняла целых три дня, «Тацута-мару» наконец отправился с нами в Йокохаму. В то время изображение императорской четы считалось высшим национальным достоянием, и консульские служащие были обязаны во что бы то ни стало оберегать такой образ. Поднимаясь на борт «Тацута-мару», супруги Иида осторожно несли в руке образ императорской четы.

       Согласно договоренности с Англией, палуба нашего судна ночью постоянно была освещена. К тому же было заключено соглашение, что транспорт с военнопленными и суда Красного Креста не подвергаются бомбардировке. Но против усеянных повсюду мин все были бессильны, поэтому даже ночью мы не снимали спасательных жилетов.

       Тяжелое судно водоизмещением более десяти тысяч тонн бесконечно медленно продиралось сквозь туман ночей, когда не было видно ни зги. Не смолкали гудки…

       Каждый день давалась учебная тревога. В таком случае мы как можно быстрее устремлялись на палубу, распределялись по обоим бортам и спускали спасательные шлюпки на воду. В чем-то это напоминало мне сцены из фильма о гибели «Титаника».

       Спустя бесконечно долгий месяц мы 27 сентября 19 42 года пристали к берегам Японии.

       Вскоре мой муж отправился в Бирму, а у меня родился сын. До конца войны, да и сразу после нее, мне пришлось несладко.

    Продолжение
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений