Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Август 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

    Чтобы развеять свои мрачные думы, я в тот же вечер села в поезд на Киото. Я решила посетить в Осаке своих подруг Ботан-тян и Роносукэ, которых давно не видела. Даже уже живя в Осаке, что довольно далеко от Токио, они тем не менее оставались моими лучшими подругами. В моем тяжелом положении большим облегчением для меня была возможность встречи с ними. В Осаке я ходила в театр и смотрела танцевальные представления. Я пыталась преодолеть чувство совершенной беспомощности, с которым не могла ни с кем поделиться. Наконец, я полностью утвердилась в мысли оставить занятие гейши.

    Мое прощание

       Итак, я твердо решила расстаться с занятием гейши, но с чего мне следовало начать? С другой стороны, я столкнусь с еще большими трудностями, если останусь гейшей. Ведь нечто ужасное могло вновь произойти в любое время.

       Я должна была непременно поговорить с профессором Каваи Эйдзиро.

       Тогда некий поборник конституции поставил под сомнение положение императора. К его окружению принадлежали марксист Оути Хёэ, Арисава Хироми, Вакимура Ёситаро и Симанака Юсаку, глава издательства «Тюо Корон». Симанака отличался, несмотря на большое давление со стороны военных, неколебимой приверженностью своим убеждениям и отказывался от любого сотрудничества с ними.

       Господа, которых я только что перечислила, составляли так называемую «Группу Императорского университета», и полиция очень придирчиво относилась к ним. Их постоянно дергали судебными повестками и, наконец, всех уволили из Императорского университета. Профессора Каваи и Вакимура были взяты под стражу, допрошены, и им было предъявлено обвинение.

       Профессор Каваи подарил мне свое сочинение «К студентам», которое я нашла блестящим. Я полагаю, что и сегодняшним студентам оно не покажется устаревшим.

       В то время понятия «демократия» и «либерализм» еще не были широко известны, и профессор Каваи терпеливо и сочувственно разъяснял их таким необразованным людям, как я. Он и профессор Вакимура были моими важнейшими наставниками.

       Профессор Вакимура был специалистом по нефти и часто появлялся в сопровождении морских офицеров. Я видела его почти регулярно каждые две недели.

       Он был самым молодым профессором и мог на многие мои вопросы ответить ясно и доходчиво. Разумеется, на моем «уроке» он вел себя более непринужденно и заинтересованно, чем на лекциях в университете.

       Профессоров и господина издателя из «Тюо Корон» я поначалу встречала лишь в обществе, но из чувства деликатности мне все меньше нравилось видеть в профессоре Каваи и профессоре Вакимура клиентов и предстать в роли гейши. Я все чаще стала встречаться с ними лично. Я хотела, чтобы они относились ко мне как к студентке и чему-то меня учили. Если бы я на вечеринке в присутствии других гостей и гейш спросила то, что меня волновало, а именно: «Господин профессор, что такое пацифизм?», или «Что означает слово „либерализм"?», или «Что такое демократия?», и профессора мне все подробно стали бы растолковывать, у гостей пропало бы всякое настроение.

       Теперь я договорилась о встрече с профессором Каваи, поскольку мне был необходим его совет. Я поведала ему о своем вызове в полицейское управление, об оскорблениях, которые пришлось выслушать, и о том, наконец, что из меня пытались сделать осведомителя.

       Профессор был, как всегда, мили внимателен. В его присутствии я чувствовала, словно беседую с заботливым отцом.

    – Я намерена бросить занятие гейши.

    – Да, мне это представляется правильным решением, но что ты думаешь дальше делать?

    Тогда я, глядя профессору в глаза, ответила прямо:

    – Я хотела бы выйти замуж, поскольку больше не смогу работать гейшей.

    Профессор согласно кивнул.

    – У тебя есть уже кто-то на примете?

       Тогда у меня было три воздыхателя, которые бы женились на мне не задумываясь.

       Один был наследником владельца фирмы по производству пуговиц в Осаке. Он часто бывал с отцом в Симбаси. Отец, рассудительный человек, рано потерял жену и содержал наложницу в Кита-но Синти. Она была его официальной наложницей, вместе с ней он приезжал в Токио на танцы адзума. А поскольку та была прежде гейшей, он не имел бы ничего против меня, и я была бы для него желанной невесткой.

       Вторым кандидатом был певец в жанре нагнута.

       Если бы я вышла за него, то могла бы совершенствовать свою игру на сямисэне. Вероятно, нас ожидала бы совместная успешная карьера.

       Кроме того, меня очень любили его родители, особенно мать. С ними я беседовала часто дольше, чем с их сыном. Поэтому брак с ним тоже не вызывал затруднений.

       Третьим был служащий министерства иностранных дел.

       Ему было тридцать три года, и он как раз вернулся из Англии. Разумеется, там у него была светловолосая подруга, но я полагала, что он мне более всего подходит. Кроме того, он мне из всех троих и нравился больше.

       Мы познакомились на приеме, который по случаю прибытия торговой делегации из Мексики министерство иностранных дел устраивало на природе в парке Рикуги. Чайную церемонию готовил мастер из школы Урасэнкэ, а я должна была по-английски через микрофон все объяснять. Мои волосы были завернуты вовнутрь, я надела темно-красное кимоно с длинными рукавами и узором из хризантем, орхидей, бамбука и цветов сливы, опоясалась черным с позолотой оби, на котором красовалась горная гряда. Никто бы не принял меня за гейшу.

       Тогда начальником отдела торговли был Ямамото Кумаити. Молодой сотрудник отдела, похоже, недавно вернувшийся из Англии, наблюдал за мной и осведомился у господина Ямамото обо мне. От него он узнал, что я гейша Кихару из Симбаси. Затем он выразил желание познакомиться со мной.

    – Если хотите, я мог бы вам это устроить, – предложил господин Ямамото.

    В тот же вечер этот господин в окружении других гостей прибыл в чайный домик «Ямагути».

    – Кихару, в парке Рикуги кто-то влюбился в тебя. И ему хотелось бы непременно с тобой увидеться. К тому же он еще холостой. – Господин Ямамото украдкой посмеивался, а я не могла даже вообразить, что застенчивый, покрасневший молодой человек рядом с ним окажется моим будущим мужем.

       Он был невероятно робок и опрокидывал одну рюмку сакэ за другой. Похоже, он пытался скрыть свое смущение, поскольку все подтрунивали над ним. Хоть он и не был особенно статным и держался как-то скованно, однако был неплохо одет на англиискии манер и говорил по-английски с приятным британским акцентом.

       Он был единственным сыном крупного землевладельца из Осаки и только что вернулся из Англии. Он обучался юриспруденции в Императорском университете и, несмотря на свои тридцать три года, был еще не женат, как объяснил мне господин Ямамото.

       Мой кандидат в женихи несколько раз звонил мне, и мы встречались за чаем. «Ради упражнения» наши телефонные разговоры проходили исключительно по-английски.

       Во всяком случае, я считала, что этот служащий из министерства иностранных дел был для меня наиболее подходящей партией. Вне сомнения, он мне нравился больше всех из трех кандидатов.

       Кроме того, он ничего не знал про меня, так как недавно вернулся из Англии. Это я тоже считала плюсом. Меня радовало, что он не знал меня как гейшу Кихару из Симбаси по моим выступлениям. Впрочем, он ничего не знал о «мире цветов и ив», и я знаменовала для него первую встречу с родом гейш.

       Это все я подробно обсудила с профессором Каваи.

    – Если тебя послушать, то, похоже, ты сама считаешь этого господина из министерства иностранных дел самой подходящей парой… Ты бы вышла за него замуж, не так ли? Если бы я не находился под следствием, то пошел бы к его родителям и сказал бы, что ты очень любознательная и порядочная девушка и вовсе не похожа на типичную представительницу своего сословия, – произнес он печально.

    – Ах, господин профессор, я ведь и сама не представляла, что захочу выйти за него замуж.

    – Хорошо. Отправляйся как можно быстрее с ним за границу. Это было бы лучше всего. Япония начинает двигаться в совершенно ином направлении, которое не сулит тебе добра. За границей ты будешь гораздо счастливей.

       Так и случилось, что я с одобрения профессора Каваи вышла замуж за Ота Кадзуо, служащего министерства иностранных дел.

       Тогда формальности по внесению тебя в семейный реестр были невероятно сложными. Прежде всего я была единственная дочь и наследница в своей семье. На этом основании я не могла идти в другую семью. Но было также полностью исключено, чтобы моя семья усыновила Кадзуо, так как мой будущий супруг тоже был единственным сыном своих родителей, а обе его младших сестры, выйдя замуж, ушли в другие семьи.

       Таким образом, моей семье пришлось формально усыновить юношу из другой семьи, где было четыре сына. Его родители держали парикмахерскую в Кобикитё. Лишь после этого я смогла выйти замуж. Спустя полгода юный парикмахер, получив отступного, вернулся в родительский дом.

       Когда Кадзуо сообщил своим домашним в Осаке, что он хочет взять в жены гейшу, те были просто ошеломлены.

       Его отец покидает Осаку, едет в министерство иностранных дел и везде выспрашивает, кто это такая Кихару. К счастью, он повстречал лишь господина Ямамото и тех, кто хорошо ко мне относился. Там был и господин Мидзуно, непосредственный начальник Кадзуо, который объяснил отцу, что о такой девушке, которая достанется его сыну, можно только мечтать. Ему тот, разумеется, не мог противиться.

       В то время несколько молодых служащих министерства иностранных дел женились на моих подругах-гейшах, так что там к этому было более терпимое отношение. Позже все эти гейши обрели статус жен посланников.

       Я попросила управляющего автомобильным концерном «Ниссан», который был очень расположен ко мне, выдать меня замуж как свою «третью дочь».

       Это было на пользу репутации моего мужа в министерстве иностранных дел. Мой будущий свекор уже жаловался, что совсем не знает, что ему следует напечатать на пригласительных билетах. Для их общественного положения я была отнюдь не подходящая партия. Это очень задевало мою бабушку, но не меня. Я лишь хотела как можно быстрее выйти замуж.

       К тому лее здесь столкнулись различные представления, бытующие в семьях района Кансай, куда входят Киото, Осака и Токио. Между отцом жениха и моей бабушкой возникли трения, но для нас это не было препятствием.

       Лишь бы быстрее женитьба, оставленные позади свадебные торжества и как можно скорее на корабль… Через две недели после свадьбы мы были уже на пути в Калькутту, новое место службы моего мужа.

       Как и принято в Симбаси, я разослала письма об отставке в наиболее солидные чайные заведения и в правление союза гейш, которые изготовил мне в виде свитка один каллиграф.

    Я была так занята, что голова шла кругом. Нужно было сфотографироваться на паспорт и сшить европейский костюм. Я должна была посетить семью своего мужа в Осаке и обойти всех родственников. Из-за недостатка времени лично я смогла засвидетельствовать свое почтение четырем или пяти чайным домикам. Еще я должна была занести праздничный рис своему хакоя Хан-тяну.

       Нынешней молодежи делать такое, похоже, не приходится. В одном месте из «Родословной женщин» героиня Оцута в святилище Юсима-Тэндзин рассказывает Хаясэ Тикара, что некая высокопоставленная гейша из Янагибаси против воли всех перебралась к своему возлюбленному с одним узелком, «не разнеся на прощание красный праздничный рис». Когда в то время гейша уходила без праздничных проводов, она тем самым теряла свою честь и свое лицо. Это роман времен эпохи Мэйдзи, но и в период Сева разнос красного прощального риса входил в обычай, когда гейша порывала со своим занятием в связи с замужеством.

       Мать и бабушка, которые некогда так резко обошлись с Хидэмаро, на этот раз не противились и всеми силами помогали в моих хлопотах.

       Так осенью 1940 года, через пять месяцев после того, как мне пришлось явиться в полицию, я оказалась на борту судна, плывущего в Индию. К счастью, как раз тогда министерству нужен был человек на этот пост, и наши загранпаспорта и отправка на корабле из Йокохамы были быстро оформлены.

       Наш корабль оказался большим грузовым судном, и мы были на нем единственными пассажирами. Обедали мы в тихой обстановке вместе с капитаном, интендантом, судовым врачом и офицерами, и у меня была возможность услышать много интересных историй. Эти обеды доставляли мне особую радость. Получилось самое что ни на есть настоящее свадебное путешествие.

       На корабле я коротала время за тем, что каждый день понемногу осваивала хинди, и моему мужу доставляло удовольствие учить меня. Благодаря молодости я быстро все схватывала.

       Когда мы высаживались в Шанхае, на острове Пинанге и в Рангуне, то намеренно не говорили ни слова по-японски. В Шанхае, где враждебность ощущалась наиболее сильно, старались держаться весело, посещали рестораны и гуляли. Ночной Шанхай был великолепен, и я придерживаюсь мнения, что Шанхай и Рио-де-Жанейро являются самыми красивыми городами в мире.

       Затем мы сделали остановку на острове Пинанг. Там было много храмов и повсюду стояли изваяния Будды, которые, однако, сильно разнились от наших. На Пинанге статуи Будды были пестро разукрашены и имели круглощекие лица, как у персонажа диснеевских мультфильмов Бетти Бупа. Со своими красными губами они производили на меня чуть ли не зловещее впечатление.

       В нашем следующем порту – Рангуне – нас познакомили с одной исключительно любезной семьей зубного врача. Их дочь повела нас к огромному лежащему изваянию Будды и к излюбленному храму, где было настоящее столпотворение. В городе проходил как раз праздник, и женщины были нарядными, с цветами в волосах. Когда они процессией несли к храму свечи, в темноте это выглядело как грезы наяву.

       Лица бирманок очень похожи на наши. Мне казалось, что они вот-вот заговорят по-японски. В своих праздничных нарядах они походили на фрейлин разукрашенной морской царевны Отохимэ из нашей сказки о дворце дракона на морском дне. Их прически напоминали стиль эпохи Темпе (710—794). Вокруг бедер у них была повязана юбка и на плечи накинут тонкий платок, точно как у царевны Отохимэ.

       До сих пор я спрашиваю себя порой, а не оказался ли выброшенный бурей рыбак Урасима Таро как раз на бирманском берегу. Плененный видом здешней девушки, сочинил он сказку о принцессе Отохимэ и дворце дракона – властителя морей…

    Плавание на корабле длилось более месяца. Мы пережили пару штормов, которые, однако, никак не омрачили моей радости от этого путешествия. Морская качка на меня совершенно не действовала.

    – Тебе следовало бы стать моряком, – любил тогда повторять мой муж.

       Когда небо начинало темнеть, официант устанавливал на столе в столовой металлическое ограждение. Это было знаком того, что на море надвигается шторм. Такое ограждение не давало посуде при боковой качке падать со стола. Когда море особо неистовствовало, число моряков, приходящих трапезничать, всегда уменьшалось. Лишь молодой официант продолжал держаться молодцом. Были дни, когда ему приходилось обслуживать лишь меня одну.

    – Ведь именно женщине полагается страдать и запираться у себя в каюте. Но чем больше нас качает, тем сильнее, похоже, разыгрывается у тебя аппетит. Это не по-женски и совсем неучтиво, – шутил мой муж.

       Когда я стояла на носу и смотрела на то опускающуюся, то вздымающуюся перед собой кромку горизонта, мне было так здорово, словно весь мир был в моей власти.

       Если бы мне довелось быть мужчиной, то, пожалуй, я действительно стала бы моряком.

       Наконец наше судно вошло в фарватер с желтой от ила водой. Мы достигли Ганга.

       К нам на борт поднялись лоцманы, и после длительного морского плавания мы пришли в Калькутту.

    В Калькутте

       Индия очень необычная страна.

       В больших городах вроде Бомбея и Калькутты широкие улицы, как и везде на свете, обступали довольно высокие здания. Там имелись благоустроенные английские жилища, а также универмаги.

       Поражало только то, что по большой современной улице, сопоставимой с нашей Гиндзой, беззаботно бродили бесчисленные коровы.

       Коровы считаются там посланниками богов, и не разрешается их прогонять. Даже на железнодорожных переездах они пользовались преимуществом, и поезда должны были останавливаться и ждать, пока священные коровы не пройдут. Все верили, что люди, прогоняющие коров, будут наказаны богами, поэтому коровы никуда не торопились. Они могли беспрепятственно улечься и при входе в сами здания. И, естественно, везде по пути своего следования они оставляли коровий навоз. Тотчас туда спешно направлялись вооруженные лопатой индусы и начинали спорить за обладание свежим, дымящимся коровяком. Это имело хорошие последствия, так как самого навоза нигде не было видно.

       Бедные индусы обмазывали им затем свои стены. Чем толще был слой, тем меньше зноя проникало через стену вовнутрь. Совсем нищие вовсе не имели жилищ. Кто мог назвать своей собственностью обмазанные коровяком стены и соломенные циновки для сна на земле, тем еще повезло. Большинство же бедняков не имели собственного постоянного крова. Они где-нибудь свертывались в клубок, подобно кошке. В безлунные ночи это становилось довольно опасным; не видя ничего перед собой, люди наталкивались на спящих или наступали на них.

       Индия – страна неслыханного богатства и крайней нищеты. Богачи могут иметь восемьдесят слонов и огромные сады, где весь год красуются всевозможные цветы. Махараджи имеют сотни слуг в своих мраморных дворцах. Их жены носят во лбу драгоценные каменья и продетое через ноздрю кольцо, как у коровы, или же драгоценный камень.

       У них много служанок, и поэтому они только и знают, что пируют, пребывая в совершенном бездействии. Поэтому представительницы высших каст необычайно тучны.

       Сегодня, сорок лет спустя, наверное, и у индийских дам вошло в моду соблюдение диеты и физические упражнения.

       Большинство бедняков, напротив, с рождения до смерти не имеют собственного крова над головой. Они укладываются спать где придется.

       Когда двадцать пять лет спустя я однажды возвращалась из Нью-Йорка в Токио, дюжина или больше бродяг спали на газетах в колодцах подземки Асакуса и Уэно. Они расположились под огромной вывеской с надписью: «Запрещено спать и находиться посторонним. Начальник полиции Асакуса». Это мне очень напоминало Индию.

       Наша квартира располагалась в центре Калькутты, на Парковой улице, отходившей от проспекта Чауринхи. В нашем двухэтажном кремового цвета доме, помимо нас, жили одни англичане. Гостиная и спальня были очень просторные, а современная мебель как раз соответствовала молодой супружеской паре.

       Тогда еще не было никаких кондиционеров, вместо них над потолком двигался туда-сюда панкха. Над кроватью висела чудная белая москитная сетка, и я чувствовала себя принцессой из сказки.

       У нас было двое слуг-туземцев, именуемых там бой. Один заботился о еде, а другой следил за порядком в комнатах и выполнял различные поручения.

       Индусы нижних сословий имеют свои собственные понятия о добропорядочности.

       Предположим, индийская прислуга ворует.

       Когда замечают, что кто-то что-то у вас стащил, в таких случаях просто говорят: «Завтра исчезнувшее кольцо наверняка окажется на туалетном столике». И тогда оно действительно появляется. Если ничего не предпринять, украденное оставляют у себя. Тот, кто возвращает украденное, даже если его поймали с поличным, не считает себя вором.

       Или: если во время трапезы падает салфетка, ее ни в коем случае нельзя самолично поднимать. «Бой, бой», – следует позвать слугу, с достоинством указать на салфетку, после чего слуга ее поднимет. И если хоть раз совершишь оплошность, решив по-быстрому простирнуть себе носовой платок, на следующий же день бои перестанут вам повиноваться.

       По их понятиям, мэм-саиб[2], которая сама поднимает салфетки и стирает носовые платки, принадлежит к той же касте, что и они.

       Оба наших слуги были седоволосыми и полностью беззубыми. На мой вопрос, сколько же ему лет, самый немощный из них отвечал, что ему примерно тридцать пять. Похоже, они считают день от восхода до захода солнца и теряют ощущение времени, ибо им всем оказывается «примерно тридцать пять».

       Я усвоила эту индийскую манеру выражаться и теперь всегда, когда меня спрашивают о возрасте, отвечаю «примерно тридцать пять».

       За домом располагались жилища прислуги, и там они оба жили. Один убирался в квартире, готовил постель и подавал на стол, другой же стряпал и стирал. Белье он забирал туда, где жили слуги. Женщины относили белье в корзине на голове к ближайшей реке и там стирали, раскатывая его деревянными скалками.

       Рубашки моего мужа и наше постельное белье я, разумеется, отдавала в прачечную…

       Помимо слуг, был еще один хамадар. Он отвечал за чистку туалета, то есть был из «неприкасаемых». Он принадлежал к касте, которая была целиком исключена из общественной жизни.

       В таких городах, как Калькутта, где отсутствовала канализация, всякий раз после туалета, хотя у всех были облицованные ванные, нужно было звать хамадара, чтобы тот убрал после вас.

       Я ненавидела это.

       Не полагалось звать слуг и хамадара по имени. Индия – страна, где сильно кастовое сознание. Такого, как в Японии, когда крестьянский сын из Овари добился власти над всей страной, в Индии произойти не могло. Слуга наследует слугу, хамадар на века остается хамадаром.

       Кроме двоих боев, у нас были еще привратник и шофер. Слуги, работавшие у представителей японского генерального консульства, принадлежали к своего рода элите, но тем не менее все они говорили на чудовищном английском.

       Общепринятым в Индии языком считается хинди, который по своему грамматическому устройству совсем не похож на японский язык.

       Когда индиец хочет сказать: «I am going to school»1, он просто говорит: «I school go».

       Любопытно также, что к словам, начинающимся на «s», они непременно прибавляют «е» и вместо «school» говорят «eschool», а вместо «steamer» – «estearner».

       Никто не смог мне этого объяснить.

       Я усердно учила хинди. Поскольку мой муж хорошо говорил на хинди, я уже на корабле усвоила азы языка.

       Когда в Нью-Йорке я обращаюсь к индийцам на хинди, от удивления с ними чуть не приключается удар, что вполне понятно. Чтобы к ним вдруг обратилась японка в кимоно со словами: «Хам тора тора джангла хай» – такое определенно случается с ними не каждый день.

       В Индии существует 124 языка. Южные и северные индийцы могут и не понять друг друга. Для Китая характерна та же ситуация. При населении в один миллиард человек это не покажется чудом. Даже в такой маленькой стране, как Япония, токиянка уже не понимает, когда разговаривают между собой выходцы с островов Кюсю или Хонсю.

       По прибытии в Калькутту я никого не знала. Генеральный консул Окадзаки Кацуо и вице-консул Иида Сиро прибыли значительно позже. Вначале там были только вице-консул Кагэяма и торговый атташе Мото. Его жена была англичанкой, и я немного ее побаивалась. Хотя ее собственный муж был японцем, она называла их dirty Japanese («грязными японцами») и через слово не уставала повторять, насколько англичане лучше японцев. Он был настоящим горемыкой.

    Я продолжала плакать, как малое дитя. Женщина, которая знала, как обходиться с детьми, успокаивала меня, гладя по головке, словно ребенка, пока я не засыпала.

       С присущим мне любопытством я постигала жизнь в Индии.

       Наряду с махараджами, которые с восьмьюдесятью слонами отправлялись на тигриную охоту, и париями, которые укладывались спать прямо на улице, существовал еще средний класс – англоиндийцы.

       За время проведения англичанами на протяжении трехсот лет неуклонной колониальной политики развился ужасный расизм. Но все же, невзирая на свои расовые различия, люди влюблялись, и многие индуски соединялись узами брака с англичанами. В результате появились англоиндийцы (англоиндийские метисы).

       Как дело обстоит сейчас, я не берусь судить, но тогда жили они в англоиндийских гетто. Даже будучи бедными, они пытались жить на английский манер. А поскольку они не были ни англичанами, ни индусами, то составляли особое сословие.

      Не раз рассказывали мне поразительную историю о том, как один ничего не подозревающий англичанин женился на белокурой, голубоглазой англичанке, а та родила ему совершенно темнокожего ребенка.

       Позже в Америке я видела многих детей-метисов, рожденных из союза белых и черных. Их кожа была кофейного цвета, а волосы часто оказывались совсем не курчавыми. У них были волнистые волосы, широкий нос и толстые губы, что выдавало в них полукровок. Однако англоиндийцы в Калькутте обычно имели очень тонкие, правильные черты лица.

       Впрочем, у большинства индийцев были прекрасные лица. Англоиндийцы хоть и отличались более темной кожей и говорили по-английски с акцентом, но многие из них выглядели весьма неплохо и были высокорослыми. Некоторых можно было бы принять за чистокровных англичан.

       Со своей подругой Викки я познакомилась на базаре. В центре Калькутты располагалось два английских магазина, которые я из-за надменности персонала и высоких цен не терпела.

       Индийские базары, напротив, были восхитительны. Фрукты, овощи, мясо и рыбу, шелковые сари и хлопчатобумажную ткань можно было купить чрезвычайно дешево.

       Особенно недорого можно было приобрести интересующие вас ткани в лавках Ганди. Эти лавки возникли в результате движения М. Ганди; в них продавали в пику производимым фабричным способом тканям англичан индийские ткани ручной выработки из сученных вручную ниток. Большинство тканей делались с расчетом на сари, и поэтому в ширину составляли около 1,2 метра. Один рулон ткани был длиной по меньшей мере пять метров, и при верном раскрое из него выхолило аккурат два платья.

       На базаре я и познакомилась с юной англоинди-анкой Викки, почти моей ровесницей. Она была замужем, и у нее было миловидное круглое личико, как у американской актрисы Голди Хоун.

       Ее муж также был англоиндиец и работал на автозаправочной станции, принадлежащей некоему англичанину. Они жили в славной небольшой двухкомнатной квартире, устроенной в английском стиле, где не сидят – как бывает обычно в Индии – на полу.

       Она заступилась на базаре за меня, когда индийские торговцы немилосердно подняли цену. Так эта отзывчивая молодая женщина стала моей подругой. Не будет преувеличением сказать, что той радости, которую доставила мне моя жизнь в Калькутте, я обязана главным образом ей.

       Тем временем прибыл новый генеральный консул Окадзаки Кацуо. Встречали его все. Это был типичный выходец из Токио, который был весьма почитаемым клиентом среди гейш. Он мог прекрасно подражать знахарям, торгующим жабьим маслом, выкликая: «Два по два дают четыре, два по четыре дают восемь, два по восемь дают шестнадцать – посмотрите, как остр клинок».

       То, что именно он оказался начальником моего мужа, было редкой удачей. Когда мы отправились с визитом в его резиденцию, то его наполовину обескураженный, наполовину любопытствующий взгляд сказал мне: «Так, Кихару, что ты тут делаешь? »

       Мы вежливо поклонились, и мне пришлось сдержаться, чтобы не сказать: «Пожалуйста, изобразите-ка торговца жабьим маслом».

       Я не открылась мужу, что на своих выступлениях часто встречала его. Генеральный консул и супруга его подчиненного, которые, как нарочно, вновь повстречались в Калькутте, улыбнулись при виде друг друга.

       Его жена происходила из знатного рода и всегда выражалась очень изысканно. Она была весьма приятной дамой, и это казалось немного странным при виде простецких манер господина Окадзаки. В моем представлении он оставался «торговцем жабьим маслом». Он всегда отличался прямотой и откровенностью и, когда мы были одни, сказал, обращаясь ко мне:

    – Черт возьми, Кихару, ну и напугала ты меня.

       Заместителем генерального консула Окадзаки был господин Иида Сиро, непосредственный начальник моего мужа. Тогда я ближе познакомилась с его женой Иида Миюки и крайне дорожу этой дружбой, которая связывает нас уже на протяжении более сорока лет. Поскольку я практически выросла в «мире цветов и ив» и о многих вещах у меня не было ни малейшего представления, госпожа Иида взяла меня под свое крылышко. Я очень ей благодарна.

       В распоряжении генерального консула было два автомобиля. Один предназначался лично ему, другим могли пользоваться, помимо вице-консула, и нижестоящие дипломаты, но когда он требовался какой-нибудь важной особе, нам, более молодым, приходилось ездить на такси. Езда на такси в Калькутте представлялась сравнительно рискованным занятием, так как большинство водителей были сикхи и отличающиеся свирепым видом парни. Они выглядели как разбойники, и подобное путешествие вовсе не было удовольствием.

       Мой муж жаловался, что автомобиль сродни паре башмаков, которые требуются ежедневно и без которых невозможно выйти, – одним словом, он непременно хотел иметь собственную машину.

       Не считая самой жизни, тогда мое платиновое кольцо с бриллиантом в два с половиной карата было для меня дороже всего на свете. Я продала его, и мы на вырученные деньги приобрели восьмицилиндровый «Форд». После этого пошли разговоры о молодой, но довольно деловой новой мэм-саиб.

       В приподнятом настроении муж совершал со мной прогулки на машине, а позже автомобиль пригодился и при других более важных обстоятельствах. Поэтому я и сегодня считаю, что бриллиантовое кольцо было вложено наилучшим образом.

       На индийский базар я всегда отправлялась вместе с Викки, ибо она умела торговаться. Никогда не следует соглашаться на первую названную торговцем цену. Во время таких походов за покупками я наслаждалась зрелищем заклинателя змей и дрессировщика обезьян. Когда я побывала там один раз, мне хотелось не только познакомиться со степенными английскими семействами, но и окунуться в жизнь самих индийцев.

       В Калькутте жила одна японка, которая была замужем за индусом и раньше работала в генеральном консульстве. Она могла печатать на машинке и со своим узлом на голове и очками в черной оправе походила на интеллектуалку.

       Она сама мне об этом не рассказывала, но я узнала, что она была единственной дочерью члена правления одного известного горнорудного предприятия. Ее звали миссис Синха.

       Она была эмансипированная женщина и влюбилась в молодого парня Синху, который боролся за независимость Индии. Естественно, ее родители были категорически против этого союза. Поэтому оба сбежали, поженились, а затем вернулись на родину ее мужа, в Калькутту. В то же время в Японии было несколько молодых индусов, которые, подобно господину Синху, жили в изгнании. К ним принадлежал и Раджу Бихари Бос.

       После того как мы подружились, миссис Синха показала мне вака, которую прислала ей из Японии мать. Стихотворение, где та описывала свои повседневные думы о единственной дочери, глубоко меня тронуло.

    Продолжение
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений