Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июнь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

       Я написала свой деревенский адрес и адрес госпожи Иида и еще раз настоятельно попросила как можно быстрее все разузнать. Раскланявшись и собираясь уже уходить, я вдруг услышала то, что меня сильно задело:

    – Госпожа, когда вы будете поступать на работу, она должна быть достойной супруги представителя министерства иностранных дел. Мы должны заботиться о своей репутации.

    – Вы говорите о работе, достойной супруги государственного служащего. Означает ли это, что министерство может дать мне соответствующую работу?

    Тот негодующе ответил:

    – Министерство не может заботиться о вещах, выходящих за рамки его компетенции.

    – Что же это тогда за работа, которая достойна супруги государственного служащего? – вновь поинтересовалась я.

    – Сегодня многие молодые люди, не отдавая себе в этом отчет, идут работать в рестораны, но такого рода деятельность подрывает авторитет министерства.

    – Но ведь ясно, что я вскоре не смогу прокормить двух старых женщин, ребенка и себя. Министерство совершенно не помогает мне. Когда положение станет критическим, мне уже будет не до репутации вашего министерства. Для меня важнее не дать умереть с голоду своей семье, нежели думать о чести министерства.

       Я откланялась и покинула здание. Очутившись на улице, я не смогла сдержать слез.

       Если бы рядом был муж… пусть даже увечный, безрукий или безногий. Если бы он только вернулся, мы не были бы так беспомощны. В случае необходимости я даже мыла бы посуду в каком-нибудь захудалом ресторане или же присматривала бы за велосипедами перед какой-нибудь закусочной, лишь бы только прокормить семью.

       Было нелепо в нынешнем положении вести речь о репутации министерства или чести его служащих. Тогда в Японии были молодые матери (у меня был только один ребенок, другие же имели троих или четверых детей), которые в это тяжелое послевоенное время хлебнули столько горя, что далее слез и тех не осталось.

    Разбитая, вернулась я к супругам Иида, поведав им о «репутации министерства».

    – Что ж такое получается, министерство иностранных дел ничего не желает делать, а вот о своей репутации печется, – злился господин Иида.

       Если муж скоро не вернется, то встанет вопрос о жизни и смерти всех нас четверых. Поэтому я должна, находясь у Иида, обдумать, что же делать дальше. Первым делом я вспомнила о Гвен.

       Супруги Иида любезно предложили мне остановиться у них. Я была им глубоко признательна, ведь я была для них совершенно чужим человеком.

       На следующее утро я отправилась в службу печати на улице Маруноути, место встречи иностранных корреспондентов.

       Сама улица была известна как «газетная аллея», и там собирались журналисты со всех стран. В приемной работала японка. Позже я узнала, что у нее было как нельзя подходящее ей прозвище «Крошка», ибо она была необычайно изящна. Несмотря на то, что в своих шароварах и с ребенком на спине я имела довольно жалкий вид, она приветливо ответила: «Гвен недавно ушла, но должна к двум часам вернуться. Вы можете подождать».

       С облегчением я опустила малыша на землю, а эта милая молодая женщина принесла нам бутылку темного лимонада.

    – Это американский освежающий напиток и называется кока-кола, – объяснила мне она. Моему сыну напиток страшно понравился, и он каждый день требовал кока-колу, но когда мы оказались опять в деревне, я уже не могла исполнить его желание.

       Для моего сына все, что происходило в приемной, было крайне интересно. Он ведь ничего не видел, кроме нашего хлева с коровами. Кресло, диван, столы и роскошные букеты цветов, составленные на американский манер, приводили его в восторг.

       Милая крошка Тайни спросила меня, знала ли я Гвен еще до войны.

    – Тогда вам предстоит пережить печальное зрелище, – сказала она.

       Еще перед войной Гвен, как политический обозреватель, на равных работала со своими коллегами-мужчинами в детройтской газете. Но вот пять лет назад она попала в автомобильную катастрофу и повредила себе лицо – важное достояние женщины, и, хотя ей была сделана пластическая операция, былую красоту не вернули. Но остались, к счастью, нетронутыми ее голубые глаза, и они такие же изумительные, как и прежде, поведала мне крошка Тайни.

       Похоже, работы у крошки Тайни было не так уж много. Видно, она любила детей, так как с радостью возилась с моим сыном. Малыш, которому приходилось играть лишь с грубыми парнями из молодежного союза, был совершенно очарован красивыми накрашенными руками этой прелестной девушки и вкусом кока-колы, что дали ему попробовать.

       Вскоре после двух открылась дверь, и вошла Гвен. Я сразу же узнала ее. Я подбежала к ней, обняла и заплакала.

    – Кихару, Кихару, you are olivet – Она тотчас обняла меня и стала, успокаивая, гладить по спине.

       Когда мы сквозь слезы смотрели друг на друга, я была несказанно благодарна тому, что мы еще живы. Левое веко Гвен от самой брови было перекошено, и на левой щеке еще виднелся шрам.

       Лишь позже я узнала, что до случившейся с ней аварии она была заведующей политическим отделом своей газеты, что для женщины в то время было совершенно необычно. По отношению к мужчинам ей приходилось вести себя весьма вызывающе. Тем не менее она была знающим специалистом, и ей удавалось завоевывать авторитет и отстаивать свои собственные взгляды. После аварии она стала значительно более обходительной.

       Я познакомилась с ней на одном званом ужине, мы вместе ходили за покупками и посещали театр. Она была такой расторопной и дельной во всем, что служила в то время мне образцом.

    Когда мой сынишка неуклюже приблизился к ней, она высоко подняла его и поцеловала:

    – Какой чудный малыш.

       Чтобы кто-то с голубыми глазами брал его на руки и целовал, такого с ним еще никогда не было, однако, привыкший к мужской компании молодежного союза, он не кривлялся. Он засмеялся, и когда та спросила его: «Howyou are?»1 – он, подражая, повторил услышанное.

       С этого дня я должна была работать в качестве переводчицы и секретарши Гвен. Однако вначале мне нужно было вернуться в деревню, чтобы оставить ребенка у моей матери.

       В тот вечер меня в отделе печати пригласили на изысканный, чисто американский ужин. Мой сын, который впервые пробовал американскую еду, был в неописуемом восторге. Гвен толсто намазала белый хлеб маслом и посыпала сахаром.

    – Когда я была маленькой, мне особенно это нравилось, – сказала она и передала ему лакомство. Весь ужин он просидел у нее на коленях.

    – Такого чудного малыша я еще никогда не встречала, – говорила она и целовала его в лоб и щечки. Мой сынишка чувствовал себя отлично, сидя у нее на коленях, и все время смеялся. Поскольку Гвен привыкла видеть лица американских детей с очерченными чертами и более крупными носами, черноволосый японский малыш с курносым носом и мягкими чертами лица казался ей особенно милым.

       Мне больше не нужно было ломать голову над нашим пропитанием. В тот вечер Гвен отвезла меня на джипе в Хигаси-Нагано к супругам Иида. Они радовались вместе со мной привалившему мне счастью.

       Как будет благодарен Гвен мой муж, когда вернется! Ведь она практически спасла жизнь всем нам четверым.

       На следующий день я горячо поблагодарила супругов Иида и отправилась в тамбуре поезда обратно в деревню. Я рассказала бабушке и маме о предложенной мне работе и вскоре уже была в Токио.

    Американцы в «квартале цветов и ив»

       Гвен пустила меня ночевать к себе в квартиру на улице Мамиана в районе Адзабу. В этом квартале жили американские журналисты крупнейших газет.

       На большом диване в комнате рядом с ее спальней я впервые за долгое время хорошо спала. На этот раз моему крепкому сну не мешали ни две немощные старые женщины, ни ребенок, ни две коровы в стойле, ни блохи.

       Каждое субботнее утро (иногда в пятницу вечером) я собирала различную снедь и ехала по ветке Токайдо в деревню. Гвен снабжала меня из своего пайка мылом сорта «Ивори» (тогда в Японии было лишь отдающее рыбой мыло, которое варили из китовой ворвани, и этот сорт мыла был настоящим предметом роскоши), молочным порошком, сладостями, иногда жареным цыпленком, ветчиной и прочим. Я перед ней в большом долгу. Еще я получала лосьон для кожи и губную помаду, то, чего прежде не приходилось видеть. Отправляясь в гарнизонный магазин, она никогда не забывала обо мне и постоянно что-то приносила оттуда. Моя мама и бабушка могли, наконец, тоже вздохнуть. Хотя они ничего и не говорили, но каждый день боялись, что когда-нибудь у нас не окажется даже крошки хлеба.

       Если я буду хорошо работать, то Гвен в случае своего возвращения домой сможет порекомендовать меня своему преемнику или другим работникам прессы. Это подхлестывало меня.

       Я сопровождала ее на каждое интервью, которое та брала у какого-нибудь японца. Мы ездили в города Никко, Атами, а один раз даже на остров Кюсю, в особых вагонах вооруженных сил, где можно было удобно расположиться. Мои воскресные поездки в переполненных поездах были настоящим злоключением. Поэтому эти путешествия в особых вагонах, где мы безмятежно уплетали взятые с собой бутерброды, пили колу и любовались проносящимися мимо чудесными видами, были как сон для меня. При этом у меня перед глазами все время стояли лица бабушки, мамы и ребенка.

       Каждый раз, когда я что-то ела, мне думалось о них. Даже в деревне становилось все тяжелее с продуктами. Люди питались картофельной ботвой, или отваренными в соевом соусе болотными улитками, которые собирали на полях, или же картофельным супом. Это было крайне тяжелое время.

       Белый рис, помидоры, яйца и тому подобное видели редко. Когда удавалось раздобыть такие деликатесы, я оставляла их бабушке и малышу. Моя мать и я долгое время ели что придется.

       Благодаря работе у Гвен я могла отоспаться и хорошо питалась. Моя огрубевшая кожа вновь стала нежной. Под мышками и на плечах у меня все еще оставалась сыпь. Эта экзема явилась следствием недоедания. Когда супруги Иида и другие довоенные знакомые впервые видели меня после войны, они, должно быть, думали: «Как же она опустилась». Но это объяснялось тем, что я почти три года каждый день работала в поле и стирала белье в холодной ключевой воде. Естественно, в то время и думать не могли о стиральной машине. Посуду я мыла у колодца. Мои руки потрескались, и понадобилось время, пока они не обрели прежний вид.

       С той поры как я стала жить у Гвен, каждое утро я съедала густо намазанный маслом ломоть хлеба. Молока, сахара и фруктов было сколько душе угодно. Легко говорить о человеческом достоинстве, но я убеждена, что наша душа скудеет, когда не хватает пищи.

      В это время разыгралась трагедия в доме актера кабуки Катаока Нидзаэмон. Его ученик, мстя за то, что его обделяют едой, убил всю семью из пяти человек. Недаром говорят, что голод на все толкнет. Я считаю, что это верно.

       Благодаря хорошей еде я скоро обрела свою былую резвость. Поскольку ежедневно приходилось говорить по-английски, я делала большие успехи. Мне удалось познакомиться с Эрнестом Фулбрай-том и многими другими журналистами.

       Господин Фулбрайт позже написал стихотворение «Токийская рапсодия», которое я перевела на японский язык. Маэстро Кинэя Рокудзаэмон обработал ее для нагаута и исполнил в зале «Санкэй». Я же при поддержке Адзума Токухо произнесла вступительное слово и сделала нужные разъяснения.

       Когда так удачно были сняты все заботы о пропитании моей семьи, Гвен неожиданно отозвали назад в Детройт. Я не только сильно жалела об этом, но у меня было такое чувство, будто соломинка, за которую я держалась, вдруг оборвалась.

       Потом я услышала, что английский журналист Тилтманн, написавший перед войной книгу, где упоминалась и я, справлялся обо мне. Он узнал, что я работаю на Гвен, и мы встретились в отделе печати. Это была полная радостных слез встреча, где каждый несказанно был счастлив видеть другого живым. И два моих довоенных друга пригласили меня отметить эту встречу.

       Когда Гвен поведала, что ей нужно ехать в Америку, Тилтманн сказал: «Вот и чудесно. Моя жена собирается в Японию, и я должен позаботиться о жилье. До сих пор мне приходилось жить по-холостяцки в отеле. Кихару, не смогли бы вы некоторое время поработать у нас экономкой?» Таким образом я переехала от Гвен к супругам Тилтманн. А поскольку те держали у себя еще в качестве прислуги японскую девушку, эта должность оказалась достаточно необременительной для меня, так как мне приходилось лишь составлять смету расходов.

       Когда господин Тилтманн договаривался с кем-то из японцев о встрече, я сопровождала его в качестве переводчицы. Получалось, что у меня было относительно много свободного времени, и я могла продолжать заниматься своими делами.

       Жена Тилтманна приехала из Лондона. Это была изысканная, стройная, красивая женщина.

       Она не могла жить без Лондона, и супруги за два года встречались лишь один раз. Поскольку они вдвоем занимались писательским трудом, их работа и личная жизнь составляли для них высокую ценность. Его супруга говорила, что не может жить иначе как в Лондоне, тогда как господин Тилтманн непременно должен был находиться здесь, в Японии. Они практиковали такого рода семейные отношения уже не один десяток лет. Она жила в Лондоне, а он в Токио. Тем не менее, они не расходились. Один раз в два или три года они ездили друг к другу и жили вместе три месяца. Затем каждый возвращался к своей жизни. Это была весьма редкая форма брака, которую я даже вообразить не могла, но его жена держалась совершенно естественно, и они производили впечатление семейной пары, которая постоянно живет вместе. У них были вполне непринужденные отношения. Вечерами муж стучал у себя на втором этаже на пишущей машинке, а она, вооружившись ручкой, писала в своей комнате этажом ниже за письменным столом.

       Во время еды они вели себя совершенно непринужденно, как подобает супружеской паре средних лет, где друг друга понимают с полуслова. Глядя на них, я о многом задумывалась. Похоже, и такой брак имеет право на существование. Это была очень любопытная чета.

       В первой части я уже упоминала о господах Тилт-манне и Фудзивара Ёсиэ, которые до конца своих дней жили в Императорском отеле. Когда я несколько лет назад была в Японии, то меня и Хаяси Кэнъи-ти пригласили в Императорский отель. Генри Сима-ноути угостил нас бифштексом по-шаляпински. Тогда Кэн сказал: «Пойдем навестим Тилтманна, раз мы здесь».

       Мы боялись, что он может нас не узнать, но он, оказывается, все помнил. Он достал осторожно пожалованный ему императором орден и показал нам. Было немного грустно видеть, как молодцевато выглядевший до войны мужчина превратился в полуслепого, крайне немощного старика. Ему тогда исполнилось девяносто лет.

       Однако вернемся в послевоенный Токио. Однажды я как переводчица сопровождала супругов Тилтманн в район Цукидзи, где их пригласил в ресторан «Юкимура» один издатель. Я слышала, что ресторан переехал и теперь, существенно расширившись, располагается напротив театра «Тэйгэки».

       Кроме того, его оками-сан должна быть такой лее деятельной и преуспевающей, как прежде. Я давно мечтала повидаться с ней. Хотя я постоянно собиралась посетить ресторан, дни мои были так заполнены, что мне никак не удавалось направить свои стопы в районы Цукидзи, Кобикитё, Гиндзы и другие хорошо знакомые кварталы. Поэтому я несказанно обрадовалась, что мы получили приглашение в «Юкимура». Когда к нам вышла оками-сан, мы обе расплакались, ведь было так чудесно видеть друг друга живыми и невредимыми. Окалш-сан выглядела, как и всегда, молодой, красивой и крепкой. Ее заведение значительно расширилось, превратившись в по-настоящему изысканный ресторан. Все, отличающиеся, подобно Тилтманну, утонченным вкусом, любили здесь бывать, и тем, кого пленяла японская простота, здесь очень нравилось.

       Я встретила там много старых знакомых лиц, но были и новые, мне неведомые. Похоже, в город понемногу возвращались из деревни гейши.

       Мы хватали друг друга за руки, радуясь встрече после долгой разлуки. Были здесь и мои старые приятельницы.

    – У нас теперь так много американских гостей… и нам часто не хватало тебя, – сказала через некоторое время окалш-сан. – Если бы ты могла вернуться в Симбаси в качестве переводчицы, то оказала бы нам неоценимую услугу.

    – Союз гейш ее непременно возьмет на работу, – обратилась она к супругам Тилтманн и тому, кто пригласил нас, а я все это перевела им.

    – Для нас она также незаменимый помощник, но я вижу, что и союз гейш в ней настоятельно нуждается, – сказала с сожалением госпожа Тилтманн.

       Окалш-сан из «Юкимура», глава союза гейш Симбаси, чайное заведение «Кикумура», гейша Яэтиё и другие дружно просили за меня, и оками-сан еще раз поговорила с супругами Тилтманн. Таким образом, я снова вернулась в Симбаси.

       Хотя мое имя осталось прежним, Кихару, но возвращалась я в качестве переводчицы. Я спешно отправилась в деревню, чтобы забрать свои два или три кимоно и оби, которые удалось спасти от огня, моментально вернулась назад и перебралась в «Юкимура», где мне отвели небольшую, уютную комнатку рядом с покоями оками-сан. Для меня оказалось большим подспорьем, что она позаботилась также о поддевочных кимоно, таби, плетеных шнурах для оби и других мелочах гардероба. В тот день, когда можно было, наконец, отпраздновать мое возвращение, поздравить меня пришел лично господин Тилтманн. Он преподнес мне чудесную сумочку к кимоно, а его жена подарила мне европейский складной зонтик. Подобного складывающегося зонтика из нейлона я еще не видела. Открывание этого маленького сложенного зонта походило на фокус. Он был голубого цвета и усеян розами. Меня пленила его красота, и я раскрывала его и в дождь и в солнце.

       В районе Цукидзи располагался тогда военно-морской госпиталь, где шли на поправку американские раненые. Похоже, рядом были казармы, так как уже ранним утром к нам часто заявлялись американские солдаты. Хотя перед главными воротами красовалась вывеска с надписью «Вход воспрещен», однако порой через служебный или черный ход проходил огромный черный солдат. Повар и прислуга не могли ничего поделать, поскольку ничего не понимали из его слов, и, лишь дрожа всем телом, словно завороженные провожали его взглядом.

       В таких случаях девушки, что подогревали сакэ, и посудомойщицы звали меня. Некоторые солдаты действительно не замечали, что они через задний ход являлись в заведение, куда вход им был запрещен. Другие же, напротив, знали об этом, но тем не менее хотели обязательно заглянуть внутрь.

       Поскольку в Америке не принято снимать обувь (считается невежливо делать это в присутствии других), они, громыхая, заваливались обутыми внутрь. Все пытались задержать их словами: «Нет, нет», но солдаты не обращали внимания и со смехом шли дальше.

    Тогда я обращалась к четырем или пяти подобным черным верзилам с такими словами:

    – В моей стране считается плохим тоном являться в дом в грязных ботинках. Прошу вас тотчас вернуться в прихожую!

    – Oh, I am sorry1, – сокрушались они и послушно выходили.

    – У передних ворот висит надпись: «Вход воспрещен». Если я сейчас позову военный патруль, они немедленно заберут вас. Что вам, собственно, надо?

    – Мы хотели просто посмотреть, – отвечали парни.

    – Ну, хорошо, я проведу вас, но ни слова патрульным.

       Затем я устраивала для них небольшую экскурсию по японскому чайному домику. Они снимали обувь и молодцевато шествовали вслед за мной. Когда я им показывала большой зал, они поражались. Перед широким настенным свитком с изображением пейзажа, висящим в токонома, стояла огромная, более метра высотой ваза из керамики киёмидзу с цветущими ветками горной сакуры. Буквально открыв рот, восхищенно глазели на нее как белые, так и чернокожие солдаты, только и зная, что повторяя: «wonderful» или «beautiful»2.

       Реквизированные американцами японские дома, как и дом Гвен, были заново покрашены. «Юкиму-ра» же не был покрашен, но благодаря тому, что горничные каждое утро натирали балки п?оконома и прихожую с помощью сыворотки тофу, те всегда сверкали чистотой.

       Нас часто американцы спрашивали, какого рода мастикой мы пользуемся. Однако блеск достигался ежедневным втиранием сыворотки тофу, становясь при этом еще сильнее. Когда мы показали им мешочек с отходами тофу, они непременно хотели захватить это средство с собой в Америку.

       Между тем становилось все чаще неприятно, что молодые гейши совершенно не понимали по-английски. Нередко случалось, когда чуть ли не каждый вечер к нам приглашали американских гостей. Разумеется, они были гостями японцев…

       В Киото и Осаке жило много богатых выходцев из Китая и Кореи, чьи страны относились к державам-победительницам. Эти господа-победители, как мы их величали «ки» и «ко», немилосердно сорили деньгами. В Симбаси же, напротив, у нас почти не было китайских или корейских посетителей.

       Японские правительственные чиновники, а также промышленники часто приглашали гостей из штаба американской армии и высших чинов восьмого армейского корпуса в Йокохаме.

       В это время стали все больше разрастаться слухи о связях крупных американских военных чинов с гейшами.

       Эти дамы каждый вечер на свои выступления приходили в сопровождении бойфрендов, т.е. возлюбленных. Когда им нужно было возвращаться домой, те звонили, чтобы их забрали.

       «Им больше не нужны наши услуги», – горько усмехались рикши.

       У жаровни в комнате такой гейши сидел голубоглазый полковник в стеганом домашнем кимоно из крепдешина, накинутом им наизнанку, как подобает хозяину дома. Молодые хакоя и рикши часто посещали такие места. Ведь им каждый раз доставалось от полковников две пачки сигарет «Лаки страйк».

       Гейши, у которых был американский бойфренд, не обладали в должной мере знанием английского языка.

      Одна из гейш была возлюбленной фотокорреспондента журнала «Лайф», тогда как другая влюбилась в молодого американского журналиста, забросила занятие гейши и жила с ним в небольшом снятом домике у моря.

       Она была моей хорошей знакомой. Американский журналист и она по-настоящему любили друг друга. Мне нравилось, что та бросила свое занятие, чтобы разделить с ним тяготы жизни (удивительно, но они остались вместе, он стал заведующим корпунктом, а ее считали идеальной женой). Тогда гейша, чей покровитель был высоким военным чином, который обеспечивал ее всем необходимым, привозил и забирал ее обратно с выступлений на редком в ту пору американском автомобиле с отоплением и кондиционером, пользовалась большим уважением, нежели та, что жила с неизвестным журналистом. Я никогда не испытывала особого уважения к таким особам, как и не завидовала им. А в этих двоих мне нравилось то, что они по-настоящему любили друг друга.

       Между тем в Симбаси пришли к мнению, что молодые гейши должны хоть немного подучиться английскому языку, поскольку число американских гостей непрерывно росло. По просьбе Оюми я два раза в неделю давала уроки разговорного английского в здании правления союза гейш. У меня был свой особый метод, поскольку я на собственной шкуре испытала, что при обычном преподавании языка не многому научишься, когда тебя пичкают одной грамматикой. Конечно, я давала основные правила, но дополнительно заставляла своих учениц заучивать многое наизусть, как при разучивании песен.

       Примерно через шесть месяцев стали поговаривать, что у тех, кто принимал американских гостей в Симбаси, поубавилось забот, так как все гейши стали понимать по-английски. Молодые девушки схватывали знания на удивление быстро. Я считаю, что их слух оказался тренированным благодаря исполнению нагаута, киёмото и токивадзу. Особенно быстро продвигались в учебе исполнительницы киёмото. Даже сегодня я не могу найти этому объяснения.

       Итак, я каждый вечер участвовала в банкетах в качестве переводчицы и днем учила разговаривать по-английски. При этом я сама узнавала для себя очень многое.

       Постепенно стало известно о моем возвращении, и, когда другие чайные заведения испытывали затруднения с приемом иностранных гостей, оттуда обращались в «Юкимура». Скоро отовсюду пошли просьбы о помощи: «Кихару, не могла бы ты как-нибудь прийти к нам?»

       Как это случалось и до войны, меня просили прийти в Янагибаси и Акасака.

    – Мы должны приходить на выручку друг другу, так что отправляйся туда. Увы, я не имею права держать тебя исключительно у себя, – говорила в таких случаях владелица «Юкимура». Хорошо, что она проявила такое понимание. Как моя хозяйка, она могла бы запретить мне посещать другие чайные домики, и я ничего не могла бы на это возразить. Однако она поощряла меня, чтобы я посетила по возможности больше чайных заведений, поскольку везде были иностранные посетители и там часто не знали, что делать.

    – Ну да, я понимаю, иностранные гости… ступай и помоги по возможности всем. – Я от благодарности чуть не плакала.

       Был еще жив хакоя Хан-тян, до войны работавший на меня, а ныне служивший привратником в «Юкимура» (он принимал заказы на приглашение тех или иных гейш для гостей). Когда мама и бабушка услышали, что Хан-тян еще жив и мы вместе работаем, они были чрезвычайно рады этому.

      Каждое воскресное утро я вставала около пяти часов, укладывала молочный порошок, фрукты, ветчину, куриные окорочка, консервы и мыло (пожалуй, меня принимали за торговку с рынка) и ехала в деревню, где меня уже ждали бабушка, мама и малыш. Вечером в понедельник я опять возвращалась к своей работе. Сообщение на железной дороге оставалось таким же, как и в первые дни после войны. Мне постоянно приходилось карабкаться в тамбур или лезть через окно.

       Когда теперь я об этом вспоминаю, мне становится не по себе. Я работала по субботам допоздна, следующим утром вставала ни свет ни заря и пешком шла от района Цукидзи на вокзал Симбаси. Затем тряслась в поезде почти целых четыре часа, пристроившись в тамбуре вагона, а по прибытии на свою станцию шла пешком около десяти километров. На следующее утро я опять рано вставала и отправлялась в обратный путь. Но стоило мне увидеть личико сына, когда тот глядел на мои гостинцы, как все тяготы забывались.

       Сын рос понемногу и набирался сил, тогда как мама и бабушка все заметней сдавали. Это было тяжело видеть. Если мне придется еще года два так мотаться, не сумев при этом забрать всех троих в Токио, я долго не выдержу.

       Но пока существовало ограничение на приток новых жителей в город, и разрешалось въезжать туда только тем, у кого были на это достаточно веские основания. Поэтому мне пришлось еще некоторое время терпеть такую жизнь «суперменши».


    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений