Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июнь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

    Гейша в шароварах

       В дождливую погоду и зимой, когда в поле нечего делать, женщины из нашей деревни собирались вместе и плели шляпы из тростника.

       В сарае или перед печью просторной кухни в хозяйской хижине мы раскладывали соломенные циновки, на которых умещались десять женщин. Они очень сердечно приняли меня, чужую, помогали в случае необходимости и все мне показывали. Я тоже проявляла большое усердие. Все хвалили меня за расторопность и ловкость, и я старалась как могла.

       Ведь когда я чувствую себя польщенной, то готова лезть из кожи вон, чтобы только угодить. Они показали мне, как высаживать рис и жать пшеницу, и у меня все спорилось в руках, когда мои труд получал должное признание.

       Тем временем вместо соски, как повелось испокон веку в деревне, я давала сосать сыну редьку. Хотя бабушка и мама содрогались при виде всего этого… Грызть большой кусок соленой редьки или твердый засохший сладкий картофель очень полезно, когда у детей прорезаются зубы. Поскольку невозможно было купить соску, дома он вместо нее сосал набалдашник крышки от чугунка или пробку от грелки.

       В обед мы съедали большие рисовые колобки, а пополудни перекусывали чаем и подаваемой к нему китайской капустой. Иногда гостеприимная хозяйка угощала нас жареными оладьями или мягким сушеным сладким картофелем. Всегда находился кто-то, чтобы отнести ребенка сделать «пи-пи». Поскольку многие женщины заботились о нем, то я могла в это время по-настоящему отдохнуть.

       Я все еще не имела никаких сведений о том, жив ли мой муж в Бирме. Я даже не знала, передали ли ему секретные службы письмо и фотографию малыша. Но не одну меня угнетали заботы; почти не было женщины в деревне, которая бы знала, жив ли ее муж, сын, брат или отец.

       Когда кто-то получал похоронку, переживали всем миром. Но в отличие от прочих мертвых, тех, что отдали свои жизни за родину, почитали особо и к оставшимся вдовам и матерям относились как к героиням нашего отечества. Многие из них не пролили ни одной слезы. Я бы на их месте в случае гибели своего мужа, за родину или нет, рыдала как безумная. Зачем тогда, спрашивается, растить детей? И все-таки, когда люди рассказывали о выпавших на их долю во время эвакуации невероятных испытаниях, мне порой становилось даже неловко, почему у нас все так хорошо обошлось. Я даже не могла себе вообразить, какие чудеса бывают во время войны!

      Комната по разведению шелкопряда площадью примерно десять квадратных метров, что я снимала, была полна воздуха и света и располагалась в южной стороне сарая. Зимой там было довольно тепло, и мою бабушку очень радовало, что она могла там нежиться на солнце. По ночам же, даже при закрытых ставнях, было холодно, но мой сын и я тем не менее ни разу не простыли. Рядом с нашей комнатой держали двух коров. Поначалу они просовывали свои головы к нам, но, когда мне это стало надоедать, плотник приладил, где полагается, доску.

       По ночам они постоянно били копытами в дощатую перегородку. Малыш пугался и кричал, как будто его резали. Пока мы не привыкли к этим стукам, каждый раз чуть ли не сваливались с кровати от страха. Летом нас изводили мухи и блохи. Посреди ночи я вскакивала, зажигала свет и ловко ловила снующих повсюду блох. Когда я похвасталась, что стала настоящей мастерицей по ловле блох, бабушка заплакала: «Ты все же не обезьяна, чтобы хвалиться тем, сколь хорошо можешь истреблять блох. Прискорбно слышать такое».

       Тем не менее я каждый вечер забавлялась охотой и находила в этом удовольствие. Когда мы посыпали желтый порошок – смесь из далматской ромашки и хризантемы, так называемый пиретрум, – наших мучений поубавилось. Атак как шея продолжала немного зудеть, я не прекращала борьбу на два фронта. В конце концов нам удалось избавиться от блох.

       В хозяйском доме жила крестьянская семья, однако отец семейства уже шесть лет как умер. С хозяйкой жили ее совершенно очаровательная двадцатилетняя падчерица Кикуэ и семилетний сынишка.

       Она была второй женой хозяина, ибо мать Кикуэ рано умерла, и обе после смерти главы семейства управляли хозяйством. Кроме того, имелся еще «амбарный дедушка». Это был младший брат хозяина, но, хотя ему перевалило за пятьдесят – он был всего лишь на год моложе покойного, – он не имел семьи, так как был вторым сыном, и жил один в амбаре за хозяйским домом.

       Спустя годы я прочитала роман «Дзумму из Тохо-ку» Фукадзава Ситиру, и мне тотчас вспомнился «амбарный дедушка». Не только в Тохоку на севере Японии, но и здесь приходилось второму или третьему братьям искать иные средства заработка или же оставаться, подобно «амбарному дедушке», холостыми и работать на рисовых наделах и полях своих старших братьев.

       «Амбарный дедушка» был очень словоохотлив. Он с удовольствием разговаривал с матерью и бабушкой, и, когда у нас открывались двери и ставни, он устраивался на нашей завалинке и начинал рассказывать. Вторая жена, дескать, плохая, тогда как мать Кикуэ была очень тихой, добродетельной женщиной, но она умерла, когда Кикуэ ходила лишь в шестой класс, и мачеха с Кикуэ не очень-то ладят…

    – Кикуэ выглядит доброй, но на самом деле она черствая, ужасно черствая, – жаловался он.

    «Амбарный дедушка» боялся второй жены брата и взрослой племянницы, но постоянно твердил, какой он нужный работник, ведь приходится иметь дело с исключительно женским хозяйством. Но у обеих женщин он пользовался дурной славой, они считали его «лентяем и выпивохой», «плутом, который не работает, а только бьет баклуши».

       И тем не менее хозяйка, Кикуэ и «амбарный дедушка» были очень славными людьми, к которым я хорошо относилась. Кикуэ иногда уходила в поле и приносила нам четыре или пять пучков зеленого лука. Но мы не должны были проговориться хозяйке. К тому же она передавала для малыша несколько сушеных сладких картофелин.

       Поскольку Кикуэ считала меня молодой и я ходила сажать рис, полоть сорняки и плести соломенные шляпы, несмотря на то что была городским жителем, она прониклась доверием ко мне. Кроме того, как бывает присуще молодой женщине, она сопереживала мне, поскольку я не знала, жив ли мой муж, и должна была рассчитывать только на себя.

       Хозяйка была крепкой женщиной и, когда она видела, как я вытаскиваю воду, кричала: «Погоди, я сейчас». Затем доставала для меня без всякого надрыва два кувшина воды.

       Поскольку мой сын совершенно не страшился незнакомцев, каждый вечер его забирал с собой в баню какой-нибудь мальчишка. Когда ребята на велосипедах показывались на проселочной дороге, малыш с криком устремлялся к ним. Он любил всех без разбора – учащихся начальных, средних классов или подростков постарше.

       Больше всего ему нравилось, когда ребята навещали его вечером, после работ в поле. Как раз тогда он начал говорить и горделиво пел «Прекрасный Ку-сацу» – про горячий целебный источник – или «Песенку сборщика чая». Эти песенки доставляли ему огромную радость.

       Моя бабушка и мать недовольно морщились, но малыш весело орал свою песенку. Но когда позже, в поезде на Токио, он своим детским голосом, хоть и проявляя музыкальный дар, громко запел «Загляни в прекрасный Кусацу», даже я слегка покраснела.

       Тогда ежедневно в газетах писалось, сколь бессердечно обходились с эвакуированными их хозяева (крестьяне), сколь заносчивы горожане и как они свысока смотрят на деревенских жителей, которые, со своей стороны, желали как можно быстрее избавиться от этих «выскочек» из города. Совместное ежедневное проживание и без того чревато конфликтами. Я думаю, что пришлось хлебнуть горя и крестьянам, и горожанам.

       Мы же, напротив, были счастливы, и я могла бы пожить в деревне дольше, поскольку все там оказались такими отзывчивыми. Я представляла себе возвращение мужа, то, как расскажу ему, сколь доброжелательно отнеслись к нам эти радушные люди, и как он будет смеяться, узнав, что наш сын во все горло распевает «Прекрасный Кусацу» и «Песенку сборщика чая».

       Когда я чудными лунными ночами с плачущим ребенком на спине шла рядом с проселком, поскольку мы боялись с шумом бредущих рядом коров, я порой спрашивала себя, а не смотрит ли и мой муж сейчас на эту самую луну, похвалит ли он меня за все старания, когда увидит мои натруженные руки, которым приходилось выполнять крестьянскую работу. Мне нужно было набраться терпения. Мысль о том, что после возвращения мужа я буду с грустью вспоминать обо всем, придавала мне сил.

       В индийском лагере для интернированных Иида Миюки постоянно твердила стихи «Прежде мир вызывал у меня отвращение, но вот ныне я тоскую о нем». Придет время, когда мы со смехом будем вспоминать наши теперешние мытарства, говорила она тогда.

       Мне просто доставалось больше… ведь от меня целиком зависели бабушка, мать и сынишка. К счастью, мои услуги в качестве помощницы невесты, которая наряжает и красит ее, пользовались большим спросом, и это давало возможность выживать нашей семье из четырех ртов.

       Старики в деревне обычно собирались в храме, чтобы посмотреть танец цветения вишни в исполнении девочек из союза молодежи. Им я тоже предоставляла все свои уцелевшие кимоно. Из бумажных носовых платков мы вырезали вишневые цветы, красили их румянами и украшали ими тонкие веточки. Таким способом мы мастерили для храма цветущие вишневые ветки.

       Собиравшихся в храме крестьян, особенно стариков, это трогало до слез. За всю свою жизнь мы не видели столь чудного танца, говорили они. Разумеется, многие из них были дедушками и бабушками юных танцовщиц…

       Я делала это в знак благодарности за то, что все так радушно принимали меня, беженку.

       Тем временем моему сыну стало недостаточно только грудного молока, и мне пришлось думать о пище для него. Ему требовался отвар из белого риса, яйца и вареные овощи. Тогда и в помине не было детского питания.

       Я уже не могла полагаться только на хозяйский дом, так что мне приходилось отправляться за покупкой еды и в другие деревни.

       Это случилось чудесным солнечным днем.

       Когда я, как обычно, шла по проселку с малышом на спине, мне повстречалось несколько человек из города, которые также шли за продуктами. Сами они были из городов Нумадзу и Мисима. Большинство составляли женщины средних лет, возглавлял шествие мужчина пятидесяти лет, владелец лавки по продаже насосов.

       Неожиданно завыла сирена.

       Воздушная тревога! На безоблачном небе показались два изумительно красивых американских самолета, чьи крылья отливали серебром.

       Какая красота! Мы, словно остолбенев, любовались открывшимся зрелищем. Однако мужчина впереди закричал:

    – Быстро на землю!

       Все побежали к рисовому полю и попадали ничком на живот. Я же, опасаясь, что могут попасть в ребенка у меня на спине, легла в отличие от других на спину, опершись обеими руками о землю.

       Один из самолетов низко прожужжал над нами. Так низко, что я смогла разглядеть лицо сидящего в нем американского пилота.

    «Тра-та-та», – застрочил пулемет.

       Бессильно я закрыла глаза и, лежа так без движения, подумала, что станет с моим ребенком, если меня убьют. Пулеметный треск все не прекращался, и, когда я наконец со страхом открыла глаза, самолет, задрав нос, поднимался все выше – его крылья еще раз блеснули в лучах солнца, – пока не растаял в небесной синеве. Лицо молодого американского солдата никак не выходило у меня из головы. Наконец я встала.

       Малыш, должно быть, принял все происходящее за игру, когда при появлении самолетов мне пришлось упасть на спину. Он был в хорошем настроении, смеялся и что-то бормотал про себя. Когда я, отряхивая грязь со штанов, оглянулась вокруг, то увидела, что шестеро так и остались лежать. Мужчина, который шел впереди, поднявшись, прохрипел:

    – Они мертвы.

       Женщина средних лет, которая лежала рядом со мной, тоже не двигалась. Когда я пригляделась, то увидела, как у нее из плеча сочилась кровь. Меня охватила дрожь, и я не знала, что делать.

    – Эй, вы там, бегите в деревню за подмогой! – крикнул мне мужчина.

       Спотыкаясь, я, словно в забытьи, бросилась бежать в том направлении, откуда держала путь. Как я передвигала ноги и выбралась на дорогу, не знаю. У меня перехватывало дыхание, а сердце готово было вырваться из груди. Задыхаясь, я продолжала бежать и бежала, покуда не показалось здание молодежного союза.

    – Скорее на помощь! – крикнула я из последних сил. Выбежал мужчина. Я опустилась на землю.

    – Они все мертвы, – промолвила я и показала направление рукой, уже не в силах встать. Я подумала, что страх парализовал меня. Казалось дурным сном, что женщины, которые пару минут назад шли со мной, болтая, по проселку, теперь лежали в луже собственной крови. Я еще заметила, как сын тянул меня за волосы, а из здания с шумом выбежали несколько подростков, но затем все погрузилось во мрак.

      Многие из горожан, которых везли на волах в больницу Нумадзу, по дороге скончались. Лишь продавец насосов, который шел впереди, и я, замыкавшая шествие, оказались невредимыми.

       Однажды Кикуэ сообщила нам, что перед самым обедом в доме деревенского старосты должны собраться не только жители деревни, но обязательно и эвакуированные. Моя мать сопровождала меня, и когда мы с Кикуэ вошли в дом старосты, там уже собрались люди. Как раз что-то важное передавали по радио, и староста с женой сидели возле приемника.

       Однако это был очень старый громкоговоритель, и когда один юноша из Синдэн поворачивал ручку, он гудел, как паровоз, и, кроме треска, ничего нельзя было разобрать.

    – Сегодня с обращением к своему народу выступает его величество император, – сказал староста.

    – Наверняка нам следует еще больше затянуть пояса и еще больше сдать железа и металла, – стал философствовать «амбарный дедушка».

    Наконец зазвучал тихий, высокий голос императора.

    – Ну и вот, голос его высочества, – сказал староста, и все обратились в слух. Установилась такая тишина, что можно было слышать, как муха пролетит. Он приложил ухо к радио.

    – Ну что, войне конец или как? – громко спросила жена.

    – Мы проиграли. Япония проиграла, – возразил тот жалобно.

    – Однако войне конец, не так ли? – повторила жена.

    – Да, потому что мы проиграли.

    Когда староста стал плакать, разрыдались и «амбарный дедушка», и юноша – одним словом, все мужчины.

    У меня нечаянно вырвалось:

    – Ну и слава богу.

      Мать ущипнула меня за колено, ибо всякий, кто говорил такое, считался предателем.

       Все рыдали. Плечи мамы вздрагивали. Я не плакала и думала лишь о том, что теперь никому не нужно умирать…

    Возвращение в столицу, подобное сошествию в ад

       Это случилось весенним днем 1946 года. Я только что вернулась с приготовлений к свадьбе с большим количеством о-моти. Обычно их заворачивали в газету, но на этот раз их обернули двумя страницами старого журнала.

       Когда я случайно разглаживала бумагу, мне в глаза бросилось имя «Кихару». Удивленная, я расправила лист. Там сообщалось о разговоре между иностранными журналистами, которые прибыли в Японию вместе с оккупационными войсками. Оказалось, что так подробно рассказывала обо мне корреспондентка Гвен из Детройта, с которой я до войны дружила.

       «Японки очень откровенны. Они не выставляют напоказ свой ум и по сравнению с американками более сердечны. Что стало с моей подругой Кихару? Надеюсь, что она жива, и мне очень хотелось бы ее увидеть. Она, кажется, вышла замуж за дипломата, и у нее есть ребенок, но, возможно, она погибла при воздушном налете. Мысль о Кихару не дает мне покоя. Я с такой радостью заключила бы ее в свои объятия». Это могла быть только моя Гвен.

      Здесь приводились мнения и других участников встречи журналистов. Но в каком журнале появилась сама статья, из этих двух страниц видно не было. Вторую страницу занимало уведомление какого-то банка. Под некоторыми сообщениями стояли лишь инициалы участников встречи.

       Однако я была рада узнать, что Гвен находится в Токио и не только помнит обо мне, но даже проявляет беспокойство. Мне непременно захотелось поехать в Токио и увидеться с ней. Я также хотела обязательно выведать, жив ли еще мой муж, а то, несмотря на окончание войны, у меня не было никаких известий от его семьи в Осаке. Разумеется, у меня не было никаких известий и от властей. Поскольку мой официальный адрес значился в Осаке, я не могла здесь ничего узнать.

       Первым делом я написала письмо госпоже Иида. Я собираюсь ехать в Токио, обращусь там в министерство иностранных дел и поинтересуюсь, где находится мой муж и жив ли он вообще. Продолжая так жить, не думая о завтрашнем дне, зарабатывая пропитание своей семье участием в свадьбах, я не могла рассчитывать на многое. Рано или поздно все кончится. Мне необходимо что-то придумать, иначе будет поздно… Поскольку с возвращением мужа царит полная неопределенность, нам придется вчетвером голодать, если я не буду больше работать.

       Всеобщую нужду еще более обострила денежная реформа. Чтобы обуздать инфляцию, были заморожены счета со старыми йенами, и никто не мог снять более пятисот йен в месяц.

       «Конечно, мы поможем тебе что-то разузнать о местонахождении твоего мужа. Токио сгорел дотла. Мы живем в доме, который едва ли лучше барака, но у нас есть комната, где ты могла бы переночевать. В любом случае приезжай как можно быстрее», – писала госпожа Иида в трогательном письме.

       Вся Япония лежала в руинах, и каждому здесь пришлось хлебнуть лиха. Собственно говоря, никто не мог себе позволить заботиться еще о других, но Иида Миюки была, как всегда, добра… И втайне я решила ехать в Токио.

       Конечно, было непросто идти на вокзал, покупать билет и затем, взяв его, сесть в поезд. Прежде всего я из полотенца смастерила торбу и наполнила ее белым рисом, ведь не подобало являться к кому-то, чтобы заночевать, без съестных припасов, как бы вас радушно ни принимали.

       Я обвязала торбу вокруг бедер, расположив под ножками малыша, которого усадила на спину. Утром на рассвете воловья повозка довезла меня до вокзала Мисима. Когда мы наконец прибыли туда, перед вокзалом столпилась большая очередь. Она была такая длинная, что невольно подумалось: а удастся ли вообще купить в этот день билет.

       Время от времени появлялись несколько человек, для которых очереди, похоже, не существовало. Они, как ни в чем не бывало, протискивались сквозь проход на перрон.

       «Это несправедливо», – жаловались все, но ничего нельзя было поделать, ведь они принадлежали к «победителям». Хотя нас одолели американцы, это были вовсе не они. И позже мне доводилось встречать много таких людей, которые разыгрывали из себя победителей и грубо теснили других, прокладывая себе дорогу. Меня это очень удивляло, но все молчали. Если бы не ребенок у меня на спине, я бы подбежала к ним и пристыдила: «Что же вы делаете, мы стоим здесь уже полдня», – но если бы я оставила очередь, еще неизвестно, получила ли бы я вообще билет. Так что приходилось сдерживаться. Однако в очереди было много мужчин, которые ничего не предпринимали. «Они победители, так что тут ничего не поделаешь», – только ворчали они. И каждый раз повторялось то же самое.

       Из-за долгого стояния малыш начал ныть, а я так проголодалась, что стала кружиться голова.

       Хотя у меня было с собой два рисовых колобка, я не могла съесть их сразу, ибо не знала, сколь долго придется еще ждать. Рисовые колобки, которые мы все же понемногу уплетали, сидя на бетонном полу вокзала, были на удивление безвкусными.

       Между тем перевалило за вторую половину дня, и, когда я наконец держала в руках билеты, на перрон с шумом устремилась толпа тяжело груженных рыночных торговцев. Я было попыталась сесть в поезд, но не сумела.

       Я не могла даже пробиться к проходу на перрон. В поезде не было окон, они были заколочены. Торговцы сорвали доски и забрались вовнутрь через отверстия. Люди сидели и на крыше.

       Даже если бы я проявила решимость, с ребенком на спине ничего не смогла бы сделать. Отчаянные торговки с огромными корзинами на плечах крепко держались за поручни, свешиваясь наружу. Но моим грузом был живой ребенок, и поэтому я ни за что не хотела рисковать. Когда я в отчаянии смотрела на прибывающие и отходящие поезда, ко мне обратился одетый в форму железнодорожный служащий:

    – С ребенком на спине не стоит и пытаться. Вы оба погибнете, вас просто раздавят… Даже и не думайте, это слишком опасная затея.

    – Мне непременно нужно в Токио, чтобы разузнать о своем муже, – сказала я, чуть не плача.

    – Первый утренний поезд всегда не так набит. Садитесь завтра на поезд, что идет в 6.28 утр а. Вам придется стоять, но это все же лучше, чем этот адский поезд. Сейчас неблагоприятное время, поскольку едет много торговцев.

       Он взял мой билет и поставил печать. Затем рассказал мне случай, когда одного человека раздавили бидоны с маслом рыночных торговцев.

    – С ребенком на спине безопасней стоять в тамбуре, нежели в середине вагона. Можно развернуться. Конечно, когда дождь, там не очень приятно, – дружески посоветовал он.

       Итак, я молилась, чтобы завтра поутру не было дождя. Вблизи вокзала, похоже, не найти было ночлега. Хотя было две рёкан, но я не знала, сколько стоит ночлег в гостинице вблизи вокзала. В прежние времена без риса нигде нельзя было переночевать. Рис, который был у меня, предназначался госпоже Иида. Но если я ничего не придумаю до темноты, мне придется возвращаться. Я опустила малыша, и мы, грустные, побрели домой. Было уже три часа пополудни. По пути мы съели остатки рисовых колобков и в одном хозяйственном магазине попросили воды.

       В Мисима была очень чистая вода, такая чистая, что далее в сточных канавах можно было видеть дно. Но я была не на прогулке, чтобы любоваться окрестностями. Я никак не могла приспособиться к шагу ребенка, поэтому вновь взвалила его себе на спину. Постепенно дорога пошла в гору.

       Лямки, державшие малыша, резали мне плечи. Поскольку я была изрядно измотана, мне все тяжелее становилось нести его и так хотелось сбросить этот груз.

       Постепенно небо стало краснеть… Солнце зашло, и появилась луна. Словно на картине, красовались цветы репса и красного клевера. Несмотря на свою усталость, я ощущала неописуемо чудесный весенний аромат.

    «Утром я еду в Токио», – думала я, поправляя на спине крепко спящего малыша, который становился все тяжелее. Я посмотрела на прозрачную луну и крикнула своему мужу, который, возможно, тоже где-то глядел на ту же луну: «Прошу тебя, возвращайся скорее».

       Когда я наконец добралась домой, то без сил рухнула на землю. Я спрашивала себя, смогу ли завтра утром встать, но идти спать было еще нельзя, поскольку нужно было сделать приготовления к завтрашнему дню. К счастью, мы могли поехать на конной повозке, так как рано утром «амбарный дедушка» отправлялся по делам в Нумадзу. Тогда курево давали по талонам (в день четыре сигареты на человека). Поскольку эта норма касалась и женщин, а никто из нас не курил, то я всегда отдавала наши три нормы «амбарному дедушке». Теперь это пригодилось.

       Я проспала всю дорогу до самого прибытия на вокзал в Мисима. Так приятно спать, когда тебя качает.

       Накануне служащий железной дороги назвал мне время отправления поезда 6.28, но в то время поезда часто опаздывали на тридцать или сорок минут.

       К счастью, этот поезд тоже пришел с опозданием, иначе мы бы на него не успели.

       Хоть и не было такого столпотворения, как в прошлый раз, но почти никто не пользовался, как это положено, вагонными дверями. Кроме того, было также почти невозможно подняться наверх, так как люди свешивались наружу. Забирались и спускались через окна.

       Сегодня такое невозможно себе представить. На крыше сидели люди, которые не могли протиснуться в набитые битком вагоны.

       Не было времени думать о том, что с ними будет, когда поезд поедет через туннель. Одна и без груза я бы пролезла через окно, но со своим толстячком на спине сделать это было невозможно.

       Однако если мне не удастся сесть в этот поезд, то было совершенно ясно, что я вообще не смогу уехать. Ведь на следующий поезд толкучка будет еще ужаснее. Мне во что бы то ни стало нужно уехать сейчас. Уже не было сил еще раз выстаивать очередь за билетом. Я решительно стала пробиваться к тамбуру.

    – Поосторожней, а то еще свалишься вместе с малышом. – Дюжий мужчина лет пятидесяти крепко держал меня за лямки. Поезд постепенно набирал ход. Несколько раз я действительно чуть было не сорвалась, но мужчина не выпускал меня. Постепенно мне удалось взобраться по ступеням и устроиться так, чтобы я могла уже самостоятельно стоять.

       Внутри вагона невозможно было пошевельнуться. Малышу у меня на спине хотелось писать. Разумеется, в каждом вагоне был туалет, но так как людей там набилось как сельдей в бочке, туда нельзя было добраться. Кроме того, мной владела одна мысль: как бы не упасть с тамбура. Поэтому мне даже в голову не пришло, что нужно отнести его в туалет.

       Рыночные торговцы везли с собой огромные корзины и торбы. Их предводители время от времени подавали команды. Среди них было также много женщин, очень внушительных, выглядевших даже покрепче мужчин.

       Хорошо, что я послушалась давешнего совета дежурного по вокзалу и осталась в тамбуре. Нам также повезло, что не было дождя и не дул промозглый ветер.

       Мы, изрядно измотанные дорогой, добрались до вокзала Симбаси. Любезный мужчина осведомился, куда я направляюсь.

    – В восточный район Накано, – ответила я.

    – А мне нужно в район Синдзюку, так что мы могли бы поехать вместе.

       Когда мы сошли с перрона вокзала Симбаси, нам открылось одно пепелище. Я растерялась, но тут заметила многочисленные наскоро сколоченные прилавки, теснящиеся рядом с вокзалом. Они были примерно полутора метров шириной и покрыты тростником, а те, что получше, имели стены из стружечных плит. Некоторые даже обзавелись пологом.

       На прилавках продавали мучные колобки, сардины, лапшу, тушеный сладкий картофель, жареные потроха, сакэ, водку, пиво и сладкий бобовый суп. Сардины стоили шесть йен, а сладкий суп за десять йен отдавал горечью и имел привкус сахарина.

    220

       Тогда многие отведавшие сакэ или водки с метиловым спиртом слепли.

       Перед прилавками было многолюдно, особо толпились вокруг лавок с припасами. Там же располагались прилавки, торгующие рабочими рукавицами, шерстяными одеялами, обувью и всякой иной утварью.

       Люди заглатывали свои мучные клецки и лапшу почти со зверским выражением голода на лице. Эти голодные лица врезались мне в память, ведь в деревне подобных лиц не было. Конечно, и нам приходилось довольствоваться болотными улитками и ботвой батата, но таких изголодавшихся лиц там не было.

       Мужчина сел со мной на скамейку, расположенную в наиболее удобном месте. Сзади располагался туалет в виде ямы с положенным сверху бревном. Когда я вернулась с этого шаткого сооружения, наш спутник принес рисовый суп, который дымился на столе. Миска стоила десять йен. Как было вкусно! Малыш оживился. Ведь в деревне было очень спокойно, он видел там одни и те же лица. Теперь же он с любопытством озирался вокруг.

       Любезный мужчина рассказал, что он эвакуировался с семьей в Адзиро и его жена с двумя детьми все еще находилась там. Он один приехал в Токио, чтобы найди какую-нибудь работу на стройке.

       Я рассказала, что моего мужа перевели работать в Бирму, и я не знаю, жив ли он еще, и поэтому хочу узнать у властей его местонахождение.

       Мужчина еще два раза заказывал суп, и, когда платила я, он постоянно извинялся. Его явно смущало то, что приходится принимать угощение от человека моложе его.

       В Синдзюку мы распрощались. Обменяться адресами не представлялось возможным, и я запомнила только, что его звали господин Исидзука.

       Затем мы пешком отправились по направлению к Хигаси-Накано. Малыш даже пустился бегом по дороге. Он больше не хотел сидеть на спине и все время убегал от меня. Ничего не оставалось, как взять его за руку. Казалось, будто мы просто прогуливаемся.

       На пепелище тут и там стояли бараки, если эти наскоро сколоченные лачуги можно было так назвать. Рядом цвели чудесные белые цветы, что делало открывающуюся взору картину еще печальней. Вблизи одной хижины с почерневшей металлической крышей и дверью из соломенной циновки лилась вода из крана. Стирающая рядом женщина крикнула нам:

    – Что за прелестное дитя! Попейте-ка воды! – Она дала нам обоим попить из разбитой чашки. Какой вкусной может показаться обыкновенная вода!

       Прошло достаточно много времени, пока мы добрались до Хигаси-Накано. Там тоже было сплошное пожарище. Я пыталась вспомнить, где раньше стоял дом Иида, и наконец отыскала его.

       Оба супруга выбежали нам навстречу. Мы были счастливы видеть друг друга живыми и здоровыми, что тогда выпадало не всем.

       Госпожа Иида, которая в последний раз была у нас дома на Гиндзе, когда пришла поздравить меня с рождением сына, поразилась тому, что малыш уже мог разговаривать.

       Стоило ей произнести: «Какой ты стал большой», тот ответил: «Как-никак, я человек».

       Раньше он постоянно вгонял меня в краску «Прекрасным Кусацу» и «Песней рудокопов», которой его научили ребята из союза молодежи, теперь же он неизменно говорил: «Как-никак, я человек». Когда я его стыдила за то, что он наделал в штаны, он тоже повторял: «Как-никак, я человек». И моей бабушке он говорил: «Как-никак, я человек». Он постоянно твердил эти слова, и я не могла ума приложить, кто его научил. Хотя он не умел еще правильно говорить, но эти слова всегда были у него наготове, стоило кому-то что-то сказать, и выходило очень неловко. Попытки трепать его за щеки и запирать в шкаф ни к чему не приводили. Ёити, маленький сынишка госпожи Иида, и ее дочь Томоко постоянно пытались заставить его сказать эти свои словечки (их это развлекало), но я, как мать, не находила в этом ничего веселого.

       В сумерки я привязывала его к дереву на выгоревшем поле позади дома и брала с него слово никогда больше не говорить так. Когда это не помогло, я пригрозила ему, что оставлю привязанным здесь на пепелище, где никто не придет к нему на помощь. Только тогда, похоже, он испугался и больше не произносил этих слов.

       На следующий день после нашего прибытия я отправилась в министерство иностранных дел. После того как меня четырежды направляли из одного кабинета в другой, я наконец добралась до нужного места.

       Хотя я отослала несколько писем в разведывательную службу Ивакуро, но не знала, дошли ли они туда. За три года я не получила ни одной весточки. Я рассказала, что мне обязательно нужно работать, поскольку у меня на иждивении две женщины и ребенок. Что сталось с моим мужем? Жив ли он? Пропал ли без вести? Если бы я продолжала ждать и позже узнала бы, что он давно мертв, то чувствовала бы себя виноватой по отношению к ребенку. Поэтому я настоятельно просила узнать, жив ли он еще.

      Ведавший этими делами служащий был бледный мужчина лет пятидесяти.

    – На данный момент мы ничего не можем сообщить, но оставьте нам свой адрес, куда вы эвакуировались, и как только что-то прояснится, я извещу вас.

    Продолжение

    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений