Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •  
     
    Мне казалось, что мадам Оима пора идти домой. Зная, что люди обычно заходят в санузел, прежде чем покидают дом, я повернулась к ней и сказала:

    – Пописать.
    Гостья подумала, что я спрашиваю у нее, а не указываю, что делать, и вежливо спросила, не хочу ли я, чтобы она проводила меня в туалет. Я кивнула, слезла с колен отца и взяла ее за руку. Когда мы вошли в туалет, я показала ей на унитаз и сказала:

    –Тут.

    После чего спокойно вернулась в гостиную.

    Мадам Оима пришла спустя несколько мгновений.

    – Спасибо, что ты так заботишься обо мне, – сказала она.

    – Иди домой, – ответила я.

    – Да, мистер Танака, мне пора идти, – сказала старуха, – но мне кажется, что сегодня наше дело сдвинулось с мертвой точки.

    С этими словами она покинула дом.

    Я слишком мало времени жила под родительской крышей, но за все то время, что я была с ними, папа с мамой дали мне много хороших уроков, которые пригодились на протяжении всей моей жизни. Особенно отец. Он сделал все, что было в его силах, чтобы привить мне независимость и ответственность. Кроме всего прочего, он вселил в меня чувство гордости.

    У отца было два любимых высказывания. Одно из них было про самураев. Что-то вроде пословицы, где говорится о том, что самурай должен придерживаться более высоких стандартов, чем кто-либо другой. Даже если ему нечего есть, он должен делать вид, что у него много еды, это означает, что самурай никогда не должен отказываться от гордости. Он также цитировал это высказывание в том смысле, что воин никогда не проявляет слабости в бедственной ситуации. Второе высказывание было: «Хокори о моцу». «Держись за свою гордость», живи с достоинством, вне зависимости от обстоятельств.

    Он повторял эти фразы так часто и с таким выражением, что мы приняли их как свои молитвы.

    Все говорили, что я была очень странным ребенком. Родители рассказывали мне, что я почти не плакала, даже будучи младенцем.
    Они беспокоились, что, возможно, у меня проблемы со слухом, или что-то не так с голосовым аппаратом, или же у меня какая-нибудь болезнь. Отец иногда наклонялся к моему уху и громко что-то говорил или будил меня громким возгласом, когда я спала. Я выглядела удивленной, но не плакала.

    Когда я стала старше, они поняли, что со мной все в порядке, просто я необычайно тихий ребенок. Я любила мечтать. Помню, как я хотела узнать названия всех цветов и птиц, гор и рек. Я верила, что, если я спрошу у них, они сами скажут мне, как их зовут, и не хотела, чтобы другие люди рассказывали мне об этом, я хотела узнать сама. Верила, что, если я буду долго смотреть на какой-либо предмет, он заговорит со мной. Я и сейчас в это верю.

    Однажды вместе с мамой мы смотрели на белый и персиковый космос, который цвел на другой стороне водоема возле дома. Я спросила:

    – Мама, как называется этот цветок?

    – Космос, – ответила она.

    – Хм, космос. А как называется этот маленький?

    – Тоже космос, – сказала мама.

    – Но почему? Как могут два разных цветка иметь одинаковое название?

    Мама выглядела озадаченной.

    – Знаешь, космос – это название всего семейства. Это – один из видов.

    – Но у нас дома тоже семья, а у людей, которые тут живут, у всех разные имена, свои собственные. Это значит, у каждого цветка тоже должно быть собственное имя. Я хочу дать им имена, так же как и ты дала нам. Думаю, цветам это понравится.

    Мама пошла туда, где работал отец.

    – Масако только что предложила забавную вещь. Она хочет дать каждому цветку космоса свое собственное имя.

    Отец сказал мне:

    – Мы больше не хотим детей, так что мы не обязаны придумывать им имена.

    Мысль о том, что нашей семье больше не нужны дети, заставила меня почувствовать себя одинокой.

    Отчетливее всего я помню один прекрасный майский день. Зеленела нежная травка, на склонах гор цвели ирисы, и было чарующе тихо. Мы с мамой отдыхали на передней веранде. Я сидела у нее на коленях, и мы наслаждались теплом солнечных лучей. Она сказала:

    – Какой чудесный сегодня день!

    И я отчетливо помню, как ответила ей:

    – Я так счастлива!

    Это оказалось последним прекрасным воспоминанием моего детства.

    Я подняла глаза. Какая-то женщина переходила через пешеходный мостик, направляясь к нашему дому. Она казалось какой-то неотчетливой, похожей на мираж.

    Каждый мускул на теле матери напрягся. Ее сердце забилось быстрее, она сразу вспотела, и ее запах изменился. Она вздохнула и отшатнулась назад, будто почуяв угрозу. Ее руки сжали меня сильнее, инстинктивным защитным движением, но я тоже почувствовала опасность, которая так испугала мою мать.

    Я смотрела на женщину, идущую по направлению к нам. Внезапно я ощутила, как время остановилось. Казалось, гостья идет к нам, как в замедленной съемке. Точно помню, во что она была одета: на ней было темное кимоно, подпоясанное бежевым оби с коричневым и черным геометрическим орнаментом.

    Внезапный холод охватил меня, я побежала в дом и спряталась в шкафу.

    Мне не верилось в то, что произошло потом. Отец вошел в комнату, и женщина заговорила с родителями с нескрываемой ненавистью в голосе. Они пытались ответить ей, но она агрессивно и резко перебивала их. Ее голос становился все громче и громче. Я не понимала большую часть из того, что она говорила, но знала, что незнакомка использует множество плохих и нецензурных слов. Никогда раньше я не слышала, чтобы кто-то разговаривал таким тоном. Она была похожа на какого-то демона. Казалось, ее речь будет длиться часами. Я не знала, кто она такая, и не могла представить, что могли сделать ей мои родители, что она так себя с ними вела. В конце концов гостья ушла.

    После этого на дом опустилась темная туча. Я никогда не видела родителей такими расстроенными. Ужин был напряженным. Кусок не лез нам в горло. Мне было очень и очень страшно.
    Я подошла к маме и спрятала лицо у нее в коленях.

    Мои сестры и братья ушли спать сразу же после ужина. Как всегда, я осталась с мамой, родители отдыхали, сидя за столом, а я ждала, когда отец скажет, что пора идти спать. Они почти не разговаривали. Становилось все позднее и позднее, но отец не двигался. В конце концов я заснула на руках у матери. На следующее утро я проснулась вместе с ними и с собакой Коро на их футоне.

    Ужасная женщина снова возникла на горизонте немного позже. В этот раз она привела с собой двух мальчиков, оставила их у нас и ушла. Все, что я знала о них, это то, что это ее сыновья.

    Старшего звали Мамору. Он мне не слишком нравился и был надоедливым ребенком. Мальчик был на три года старше меня, ровесник одного из моих братьев, и они прекрасно поладили. Младшего звали Масаюки, и ему было на десять месяцев больше, чем мне. Он был добрым, и мы стали друзьями.

    Мать навестила мальчиков приблизительно через месяц. Она принесла игрушки и леденцы, но только для них, хотя в доме были еще дети. Это напомнило мне поговорку отца про самураев. Мне гостья не нравилась. Она была жадной, и в ее глазах таилось что-то неприятно холодное. Когда она приходила, я забиралась в шкаф, закрывала уши руками и не выходила до тех пор, пока незнакомка не покидала дом.



    3

    Отец собирался нанести визит мадам Оима и спросил, не хочу ли я пойти с ним. Я любила гулять с отцом, поэтому согласилась.

    Он уверил меня, что мы идем всего лишь в гости и можем уйти, как только захотим.

    Я все еще очень боялась переходить через пешеходный мостик напротив дома, так что папе пришлось взять меня на руки и перенести на другую сторону. Мы пошли к дороге, затем поехали на поезде до станции Сандзё Кейхан.

    В то время мой мир был очень маленьким. На другой стороне мостика не имелось никаких других домов, и у меня не было друзей. Неудивительно, что я смотрела вокруг широко раскрытыми глазами: на большой город, на огромное количество домов, выстроившихся в ряд на улице Гион Кобу, и на всех людей, проходящих мимо. Это было потрясающе и немного пугающе. Я уже была взбудоражена, когда наконец мы прибыли на место.

    Ивасаки окия был расположен на улице Шинбаши, чуть восточнее улицы Ханамикоджи, в построенном в изысканном архитектурном стиле доме, типичном для Киото карюкаи. Это было длинное, узкое здание, чьи окна с фрамугами выходили на улицу. Мне показалось, что они выглядят устрашающе.

    Войдя через гэнкан (вестибюль), мы прошли в приемную.

    Комната оказалась заполнена женщинами, все они были одеты в повседневное кимоно. Я почувствовала себя странно. Мадам Оима встретила нас с приветливой улыбкой. Она весьма экспансивно нас приветствовала и всячески проявляла гостеприимство.

    Появилась Томико. У нее была очень сложная прическа. К моему удивлению, она выглядела как невеста, особенно что касается волос.

    Затем вошла женщина, одетая на западный манер.

    Отец сказал:

    – Масако, это твоя старшая сестра.

    – Меня зовут Кунико, – представилась она. Я замерла как громом пораженная.

    После в комнату вошла та ужасная женщина, которая приходила к нам и которую я так боялась. Мать тех двоих мальчиков, живущих в нашем доме.

    Я стала тянуть отца за рукав кимоно и проситься домой. Я не могла справиться с эмоциями и пережить происходящее.

    На улице от переизбытка чувств у меня покатались слезы, и я не переставала плакать до самой станции Сандзё Кейхан. Я догадалась, что мы здесь уже были, потому что запомнила здание школы, стоящее неподалеку.

    Мы приехали домой на поезде, и я вернулась к привычной тишине. Казалось, отец понимал, что со мной произошло. Он не пытался заговорить со мной о том, что случилось, а успокоил, лишь положив свою руку мне на плечо.
    Вернувшись домой и увидев маму, я еще больше расплакалась и кинулась к ней в объятия. Затем я высвободилась, слезла с колен и спряталась в шкафу.

    Родители оставили меня одну, и я провела в нем всю ночь, прячась в спасительной темноте.

    На следующий день я вылезла из шкафа, но была все еще очень расстроена поездкой в Ивасаки окия. То, что я видела в карюкаи, слишком отличалось от того, что видела раньше. Мой маленький мир начал рушиться. Я была растеряна и напугана и проводила большую часть времени, обхватив колени руками и глядя в пространство.

    Приблизительно две недели спустя я вернулась к своему обычному образу жизни. Я занималась своими постоянными делами, в общем, вернулась к «работе». Когда я стала слишком большой, чтобы сидеть у отца на коленях, он взял оранжевую корзину, превратил ее в парту и поставил рядом с собой. Я счастливо проводила часы, сидя рядом с ним.

    Мадам Оима стала наносить нам визиты каждый день. Ее взгляд буравил меня, и я предпочитала возвращаться в шкаф. Но на этот раз было хуже. Напуганная поездкой, я даже не хотела выходить на улицу под перечные деревья или на другой конец прудика. Я цеплялась за родителей и отказывалась покидать их.

    Мадам Оима все так же приходила и просила отдать ей меня.

    Так продолжалось несколько месяцев. Отец волновался за меня и пытался найти правильный выход, чтобы вернуть меня в мой прежний мирок.

    Наконец он выработал план и однажды сказал:

    – Мне нужно отправить партию кимоно в город. Хочешь пойти со мной?

    Он знал, как я любила гулять с ним. Однако я все еще опасалась того, что могло произойти, но, несмотря на свою подозрительность, я согласилась.

    Папа взял меня с собой в фабричный магазин кимоно где-то на улице Муромачи. Когда мы вошли, владелец приветствовал его с большим уважением. Отец сказал, что им надо поговорить о бизнесе и попросил меня подождать в магазине.

    Продавцы развлекали меня, показывая различные предметы, которые были выставлены на продажу. Я была поражена разнообразием и богатством кимоно и оби. Несмотря на свой возраст, я совершенно беспристрастно понимала, что кимоно моего отца были самыми красивыми в магазине.

    Я не могла дождаться, чтобы рассказать ему обо всем, что видела, и, когда мы пришли домой, не могла остановиться, щебеча про виденные кимоно. Я даже, как ни странно, пустилась в долгие описания каждого из них. Родители никогда раньше не слышали, чтобы я так много говорила, и не могли разобраться в той массе деталей, которые я упоминала про все, что касалось кимоно. Я очень старалась объяснить маме, как я горжусь тем, что кимоно папы были самыми красивыми в магазине.

    – Масако, я очень рад, что тебе так понравились мои кимоно, – сказал отец. – Мне нужно кое о чем поговорить с мадам Оима. Пойдешь ли ты со мной к ней еще раз? Если мы придем и тебе что-то не понравится, мы можем развернуться и сразу же вернуться домой. Я тебе обещаю.

    Меня беспокоила мысль о предстоящей поездке, но мне всегда было присуще почти болезненное сопротивление всему, что могло меня напугать, и мне кажется, что эта черта характера была очевидна уже тогда, когда мне было всего три года. Я согласилась поехать с отцом.

    Вскоре мы собрались в путь. Я была тихой, но не настолько расстроенной, как в первый раз. Почти не помня никаких деталей о доме после первого визита, войдя туда во второй раз, я была достаточно спокойна, чтобы обратить внимание на окружавшую меня обстановку.

    Мы вошли в дом через старомодный гэнкан, где вместо деревянного был искусственный земляной пол. Гэнкан вел прямо в комнату татами или, иными словами, в приемную. В конце комнаты висела прелестная занавеска, скрывавшая внутреннюю часть жилья от чужих глаз. Перед занавеской стояла икебана. С правой стороны от лестницы виднелась высокая, от пола до потолка, полка для обуви.
    Неподалеку был шкаф, заполненный мисками, палочками, тарелками и другой посудой. Там же имелась старомодная деревянная коробочка для льда. За гэнканом и приемной начинался длинный коридор, тянувшийся во всю длину дома. Справа стояли умывальник и кухонные плиты. Комнаты располагались по левую сторону коридора.

    Комнаты шли одна за другой, как большая железная дорога. Первая комната была приемной или гостиной. За ней находилась столовая, где семья гейко собиралась, чтобы поесть и отдохнуть. В ней имелась прямоугольная жаровня в углу и лестница, ведущая на второй этаж. Раздвигающиеся двери столовой были распахнуты, открывая еще одну гостиную, в которой стоял большой алтарь. Снаружи алтарной комнаты был примыкающий к ней маленький садик.

    Мадам Оима пригласила нас в столовую, и я увидела молодую майко. На ней была обычная одежда, а лицо ее не было накрашено, но на нем и на шее все равно виднелись следы белой пудры. Мы сели напротив мадам Оима около прямоугольной жаровни, а она села лицом к садику, рассматривая нас с отцом. Он поклонился ей в знак уважения.

    Разговаривая с отцом, мадам Оима продолжала мне улыбаться.

    – Я рада сообщить вам, что Томико хорошо успевает на уроках. Кажется, у нее абсолютный слух, и она успешно учится играть на шамисэне. Ее учитель и я очень довольны ее достижениями, – проговорила она.

    Я услышала какой-то шелест, доносившийся из коридора. Повернув голову, я увидела лежащую там собаку.

    – Как тебя зовут? – спросила я. Единственным ответом, который я получила, было рычание.

    – О, – сказала мадам Оима, – это Джон.

    – Ему больше пойдет кличка Биг Джон, – мгновенно отреагировала я.

    – Хорошо, в таком случае, я думаю, нам надо переименовать его в Биг Джона, – спокойно сказала мадам Оима.

    Почти сразу же после ее слов в комнату вошла какая-то женщина. Красивая, но с неприятным выражением лица. Мадам Оима назвала ее Масако, точно так же, как и меня, но я мысленно уже дала ей другое имя – Старая Меани. Мадам Оима сказала отцу, что эта гейко – будущая «старшая сестра» Томико.

    – Я думаю, что Джон – это прекрасная кличка, – сказала она, шмыгнув носом.

    – Но мисс Масако считает, что Биг Джон подойдет ему больше, – отозвалась мадам Оима, – и если мисс Масако считает так, значит, так мы и будем его называть. Послушайте меня все. С сегодняшнего дня я хочу, чтобы все называли собаку Биг Джон.

    Я помню этот разговор дословно, потому что меня поразило положение мадам Оима. В ее власти было просто так взять и поменять кличку собаке, а все должны были слушаться и делать так, как она скажет. Даже Старая Меани.

    Я фазу же подружилась с Биг Джоном. Мадам Оима сказала, что мы с Томико можем пойти погулять с ним. Томико рассказала мне, откуда появился Биг Джон. Он был внеплановым щенком, помесью какой-то дворняги и колли, принадлежавшей изготовителю рассолов, живущему по соседству. Вот так Биг Джон и появился.

    Мы спокойно прохаживались по улице, когда кто-то остановил нас.

    – Кто эта красивая маленькая девочка? Она из семьи Ивасаки? – спросила какая-то женщина.

    – Нет, это просто моя младшая сестренка, – ответила Томико.

    Потом, спустя буквально несколько минут, кто-то еще сказал:

    – Какая восхитительная Ивасаки!

    – Нет, это просто моя младшая сестра, – снова ответила Томико.

    Это продолжалось. Люди все спрашивали и спрашивали. Моей сестре это явно надоело. Почувствовав себя неудобно, я попросила Томико вернуться обратно. Прежде чем она согласилась, Биг Джон развернулся и потянул нас в сторону дома.

    Биг Джон оказался прекрасным псом. Он был необычайно воспитан и дожил до очень почтенного возраста – восемнадцати лет. У меня всегда было чувство, что эта собака меня понимает.
    Мы вернулись в Ивасаки окия, и я сказала отцу:

    – Пора идти домой, папа. Я ухожу. Вежливо попрощавшись, я погладила Биг Джона и пошла к двери. Отец тоже попрощался со всеми и пошел за мной.

    Взявшись за руки, мы пошли на электричку. Я не знала, о чем говорили мадам Оима и отец, пока мы с Томико гуляли, но было заметно, что он опустошен и расстроен. Я начала подозревать, что что-то явно произошло не так.

    Как только мы вернулись домой, я сразу же залезла в шкаф. Я слышала, как разговаривали родители. Отец сказал:

    – Ты знаешь, Чие, я просто не думаю, что смогу сделать это и позволить ей уйти.

    – Я с тобой согласна, – ответила мать.

    С того времени я стала проводить в шкафу еще больше времени, чувствуя себя в безопасности, как младенец в утробе. А в доме царила суматоха.

    В апреле того же года мой самый старший брат, Сейичиро, нашел работу на национальной железной дороге. В тот вечер, когда он принес домой свою первую зарплату, на нашем праздничном столе стояли сукияки, и вся семья собралась, чтобы отпраздновать это событие. Отец заставил меня вылезти из шкафа и пойти ужинать.

    У него была привычка произносить маленькую речь каждый вечер перед тем, как мы приступали к еде. Он перечислял все важные моменты дня и поздравлял нас, например, с днем рождения или хвалил наши успехи в школе.

    Я сидела у него на коленях, пока папа поздравлял моего брата с обретением независимости.

    – Сегодня ваш брат Сейичиро начинает вкладывать деньги в семейный бюджет. Теперь он взрослый. Я надеюсь, что и остальные окажутся не хуже. Когда вы начинаете содержать себя сами, я хочу, чтобы вы думали не только о себе, но и о других людях и помогали им, чтобы тем было на что жить и что есть. Вы понимаете, о чем я говорю? – спросил он. Мы ответили в унисон:

    – Да, мы понимаем. Поздравляем, Сейичиро.

    – Очень хорошо, – сказал отец и принялся за еду. Я не могла дотянуться до сукияки с того места, где сидела, и спросила:

    – Папа, а как же я?

    – Ой, извини, я забыл о тебе, Масако, – сказал он и стал кормить меня сукияки из кувшинчика.

    Родители были в хорошем настроении. Пока я, один за другим, жевала кусочки мяса, я думала над тем, какими счастливыми они были. И чем больше я об этом думала, тем тише становилась, и мне все меньше хотелось есть.

    Я задумалась. Будет ли лучше для меня уйти в Ивасаки окия? Разве это возможно? Как мне попасть туда? И я стала обдумывать план действий.

    Одним из моих любимых занятий была ежегодная прогулка, когда все японцы любуются цветением сакуры, так что я попросила родителей:

    – Можем ли мы пойти посмотреть на цветение сакуры? А потом сможем сходить и в Ивасаки окия?

    Конечно, логической связи здесь не было. Мы всегда устраивали пикник под деревьями, которые росли по берегу канала, практически рядом с нашим домом. Но я знала, что цвет сакуры никогда не будет выглядеть таким же с другого берега канала.

    Отец ответил немедленно:

    – Чие, давай пойдем посмотрим на цветение сакуры.

    – Это вы здорово придумали, – отозвалась мама, – я приготовлю еду для пикника.

    – Но как только мы посмотрим на сакуру, мы сможем пойти в Ивасаки окия, правда?

    Они знали, какой упрямой я могу быть, если у меня в голове засядет какая-то идея. Отец попытался отвлечь меня.

    – Я думаю, что мы можем пойти на Мияко Одори, после того как полюбуемся на сакуру. Как ты считаешь, Чие? – спросил он мою мать.

    Я вмешалась прежде, чем та успела ответить.

    – Я хочу пойти в Ивасаки окия, после того как посмотрю на сакуру. И не пойду на Мияко Одори!

    – Что ты говоришь, Масако? – спросил мой отец. – Скажи нам, почему ты хочешь пойти в Ивасаки окия?

    – Потому что мне так хочется, – провозгласила я. – И пусть та тетя перестанет докучать тебе и маме. Я хочу пойти.

    – Подожди минуту, Масако.
    То, что происходит между этой тетей, мадам Оима и нами с мамой, не имеет к тебе никакого отношения. Ты слишком мала, чтобы понять, в чем дело, но мы очень благодарны мадам Оима. И твоя сестра Томико пошла в Ивасаки окия, чтобы поддержать нашу честь. Тебе не надо об этом беспокоиться. Это как раз те вещи, с которыми взрослые люди должны справляться самостоятельно.

    В конце концов отец согласился и разрешил мне один раз переночевать в Ивасаки окия. Мне захотелось взять с собой свои любимые одеяло и подушку. Мать собрала их вместе и упаковала, а я сидела на ступеньке и смотрела на мостик.

    Пришло время уходить. Мама вышла на улицу, чтобы проводить нас. Когда мы подошли к мостику, отец наклонился, чтобы как всегда взять меня на руки, но я сказала:

    – Нет, я хочу сделать это сама.

    Никогда прежде я не переходила через мостик самостоятельно, это было слишком страшно.

    Под мостиком струился канал, там была чистая холодная вода, которая вытекала из озера Бива и текла на север, мимо акведука Нанзедзи, текла долгие мили прямо под сакурами, растущими по обе стороны от него. А потом впадала в главные воды Киото – мимо зоопарка Хейян, вдоль авеню Холодной Весны, до самой реки Камогава, которая текла по направлению к Осаке, а затем впадала в открытое море.

    Я никогда не забуду, как впервые перешла через мостик самостоятельно. Контраст между белым бетоном и моими красным вязаным платьем и красными сандалиями глубоко врезался мне в память.



    4

    День был в разгаре, когда мы прибыли на место. Мой отец вскоре уехал, а я сидела в гостиной, не произнося ни слова, только оглядываясь по сторонам и изучая обстановку. Я чувствовала себя очень скованно и осматривала все вокруг до тех пор, пока не заметила шкаф, в котором, если понадобится, могла бы спрятаться. Мне было важно найти место, где я могла бы скрыться. Но я продолжала тихонько сидеть и озираться по сторонам. Если люди спрашивали меня о чем-то, я вежливо отвечала на вопросы, но продолжала утверждать, что мне хорошо там, где я сижу.

    Днем мадам Оима взяла меня за руку, и мы отправились в другой дом. Мы открыли входную дверь и вошли внутрь. Она кивнула какой-то женщине, которую я раньше никогда не видела, и представила ее мне как мадам Сакагучи, сказав, что я могу звать ее мама. Мадам Оима засмеялась и сказала, что мама Сакагучи – ее начальница.

    Женщина была очень дружелюбной, и мы сразу друг другу понравились.

    Мы вернулись из Сакагучи окия уже к ужину. Столы были накрыты совсем не так, как это делалось у нас дома. Вместо того чтобы сидеть вокруг стола, каждый ел с собственного подноса, которые были расставлены в особом порядке вокруг продолговатой жаровни.

    Как гостья я сделала вывод, что буду сидеть рядом с мадам Оима. В тот момент, когда я подошла к ней, чтобы сесть рядом, вошла Старая Меани и собралась сесть на то же место.

    – Это мое место, – сказала я.

    Старая Меани уже было раскрыла рот, чтобы возразить, но мадам Оима, широко улыбнувшись, сказала:

    – Да, девочка, ты права. Это твое место, присаживайся.

    Я села рядом с жаровней.

    Старая Меани гневно села рядом со мной, подняла свои палочки и начала есть, не сказав обычного «итадакимасу». Итадакимасу означает: «Я принимаю эту пищу со скромной благодарностью». Это нечто вроде благодарности выращивающим рис фермерам и всем, кто готовит еду. Мадам Оима была главной в доме, поэтому никто не смел начать есть раньше, чем она скажет эти слова и не поднимет свои палочки. Я сделала выговор Старой Меани за нарушение правил этикета.

    – Это некрасиво – начинать есть прежде, чем мадам Оима скажет «итадакимасу», и класть в рот еду. У тебя ужасные манеры, – сказала я.

    Вслед за мной мадам Оима тоже сделала замечание Старой Меани.

    – Слушай, что говорит Масако. Малышка может многому научить тебя, – произнесла она.
    Затем повернулась к остальным женщинам, сидящим вокруг жаровни, и сказала:

    – Пожалуйста, не разговаривайте с мисс Масако, пока она сама не заговорит с вами.

    Я была в шоке от того, что мадам Оима ставит меня выше всей этой группы подростков-воображал.

    Однако Старая Меани никак не хотела смириться с этим и прошипела что-то, что, я была уверена, прозвучало бы приблизительно так:

    – О да, она ведь у нас маленькая принцесса! От таких слов я почувствовала себя нехорошо и сказала:

    – Я не буду это есть.

    – Почему? – спросила мадам Оима. – Тебе не нравится еда?

    – Я не могу есть, сидя рядом с этой старой тетей.

    Тихонько встав, я нашла Биг Джона и пошла с ним гулять.

    Когда я вернулась, моя старшая сестра Кунико спросила, что я предпочитаю: съесть вкусные рисовые шарики или принять ванну.

    – Я не буду есть никакие рисовые шарики, кроме тех, которые готовит мама, и не буду купаться ни с кем, кроме папы, – заявила я и погрузилась в молчание. За весь вечер я больше не проронила ни слова.

    Кунико уложила меня спать. Она укрыла меня моим любимым одеялом, бирюзового цвета, с нарисованными белыми тюльпанами, и уложила на футон позади себя. Я была маленькой и еще не могла заснуть без матери, так что она дала мне пососать свою грудь, пока я не погрузилась в сон.

    Отец пришел забирать меня на следующее утро. Есть неписаное правило, что окия принимает посетителей только с десяти часов утра. Но он пришел очень рано – в половине седьмого.

    Я разволновалась, увидев его. И, сказав: «До свидания», пошла к дверям.

    – Пожалуйста, возвращайся побыстрее, – крикнула мне вслед мадам Оима.

    – Хорошо, – ответила я.

    Я была страшно недовольна собой и своим ответом, потому что это было совсем не то, что я хотела сказать. Все было наоборот. Мне хотелось сказать, что я никогда не вернусь обратно, но я почему-то не смогла выдавить из себя эти слова.

    Мама была так счастлива, когда мы вернулись домой, что мне показалось, что она вот-вот расплачется. Даже не дав ей пообнимать себя, я сразу поспешила в свой надежный и безопасный шкаф.

    Она выманивала меня из шкафа моим любимым блюдом, онигири – сортом рисового сандвича с водорослями снаружи и сушеной скумбрией внутри. Соленые сливы и кусочки лосося – тоже популярные наполнители, но я больше всего любила сушеную скумбрию. Именно это мама и приготовила в тот день. (Сушеная скумбрия – это основной компонент японской кухни. Ее используют и как основу для супов, и как приправу к другим блюдам.)

    До чего же было вкусно.

    Это оказалось началом моего переезда в Ивасаки окия. Именно с этой ночи все и началось. Немного позже я осталась уже на две. Затем стала наносить визиты почти каждый день. Дни превратились в месяц. И в конце концов чуть позже, когда мне исполнилось пять лет, я полностью переехала в Ивасаки окия.



    5

    Современным языком довольно сложно описать значимось положения, почти святость, владелицы окия и ее наследницы в иерархии, принятой в Гион Кобу. Владелица окия – это владычица королевства, атотори – ее законная наследница, остальные обитатели окия – это как бы приближенные королевского двора, принявшие безоговорочно диктат действующей королевы без каких-либо возражений и вопросов. К наследной принцессе, пожалуй, относятся с неменьшим почтением.

    Несмотря на то что я не была еще официально признана наследницей, мадам Оима вела себя так, будто я была ее атотори с момента моего переезда в Ивасаки окия. Она заставляла и всех остальных относиться ко мне так же. Другие обитатели окия обязаны были служить мне и выполнять любое мое желание.

    В разговоре со мной они использовали вежливые формы японского языка, не имели права заговорить со мной до тех пор, пока я сама к ним не обращалась, и, в общем-то, должны были выполнять мои указания. Я догадывалась, что многие из них могли завидовать мне, но в их интересах было угождать мадам Оима, так что я никогда не сталкивалась с открытым проявлением недовольства из-за моего появления в окия. Хорошее отношение ко мне выглядело очень естественным.

    Мадам Оима попросила, чтобы я называла ее тетушкой, и я была рада обращаться к ней именно так. Продолжая сидеть рядом с ней, на почетном месте, всегда, когда мы принимали пищу, я получала лучшие кусочки еды, вне зависимости от того, что мы ели, и меня всегда обслуживали в первую очередь.

    Вскоре после моего переезда в окия стали появляться портные, чтобы снять с меня мерки. Спустя несколько дней у меня полностью обновился гардероб. Плащи и платья в западном стиле, японские кимоно и оби. Я не носила ничего, что не было бы вещью ручной работы, до тех пор, пока не стала взрослой. Я носила кимоно, если гуляла неподалеку от дома, но часто надевала платья, чтобы пойти в Кабуки, на матчи сумо или в парк аттракционов и развлечений.

    Тетушка Оима часами играла со мной и любыми путями пыталась развлечь меня. Она разрешала смотреть на кимоно гейко, когда бы мне этого ни хотелось. Если мои руки были чистыми, она разрешала потрогать богатую вышивку, позволяла прикоснуться пальцами к изображению осенних пейзажей и бушующих волн.

    Она поставила для меня столик в гэнкане, где я могла заниматься своей работой. Там я рисовала картинки и училась писать буквы, в точности так, как я это делала, когда жила дома.

    Мы переделали каменный бассейн во дворике в дом для золотых рыбок. Такая идея пришла неожиданно, и мы планировали каждую деталь вместе с тетушкой Оима. Мы нашли красивые камни и ряску, для того чтобы у рыбок была возможность где-то прятаться, купили цветную гальку, симпатичный мостик и скульптуру цапли, чтобы устроить для моих рыбок сказочную обстановку.

    Довольно часто мы с тетушкой проводили время в садике и чистили рыбкам бассейн, что было, кстати, моим любимым занятием, так как я могла ни с кем не разговаривать, занимаясь этим. Я бы чистила его хоть каждый день, но тетушка Оима сказала, что рыбки не смогут жить в слишком чистой воде, и не разрешила мне это делать. Нужно было дать воде выстоять несколько дней, чтобы у морских водорослей было время вырасти.

    Однажды я спросила ее о том, что меня очень тревожило:

    – Тетушка, ты не разрешаешь многим людям разговаривать со мной. Можно только тебе и Старой Меани. А, например, Яэко? Почему она может разговаривать со мной? И почему два ее мальчика живут в нашем доме?

    – Ох, Мине-тян, я думала, ты знаешь. Яэко – старшая дочь твоих родителей. Твои мама и папа – бабушка и дедушка этих мальчиков.

    Я почувствовала такую слабость, что, казалось, упаду. Отступив на шаг, я воскликнула:

    – Это неправда! Ты лжешь мне! Такие старые люди, как ты, не должны лгать! Потому что скоро ты отправишься к Энма (властитель ада) и он вырвет тебе язык за то, что ты говоришь неправду! – в гневе закричала я и разрыдалась.

    – Прости, моя девочка, но боюсь, что это правда. Не могу понять, почему об этом тебе никто не говорил, – так спокойно и нежно, как только могла, сказала тетушка Оима.

    Однако я уже поняла, что Яэко не без причины продолжала появляться в моем мире. Но было еще что-то нехорошее во всем этом. Если Яэко была моей сестрой, значит, мальчики были моими племянниками!

    – Тебе не надо беспокоиться о ней, – успокаивающим тоном говорила мадам Оима, – я буду беречь тебя.

    Мне хотелось верить ей, но все равно у меня всегда появлялось неприятное чувство где-то в животе, когда Яэко показывалась на горизонте.

    Впервые придя в Ивасаки окия, я сразу же стала держаться под крылом тетушки Оима.
     

    Спустя несколько недель, когда я стала ощущать себя в доме более спокойно, я потихоньку начала обследовать свою новую обстановку и решила использовать кухонный шкаф, чтобы прятаться. В этом шкафу Кунико хранила свою постель. Я вдыхала ее аромат каждый раз, когда пряталась в темноте и тишине. Она пахла, как мама.

    Проследовав вверх по лестнице, я нашла другой шкаф, который мне понравился, и я решила использовать его. На втором этаже были еще четыре большие комнаты и много столиков с косметикой гейко и майко. Это казалось мне не слишком интересным.

    Потом я пошла обследовать домик для гостей. Меня ждала большая находка. Главная комната домика была лучшей комнатой в окия и предназначалась исключительно для важных гостей. Она оказалась продуваема, просторна и безупречно чиста. Я стала единственным человеком, кому разрешалось проводить там время. Вообще-то, я была единственным человеком, живущим в доме в качестве гостьи.

    За домиком для гостей располагался обычный садик того же размера, что и центральный позади алтарной комнаты. Я могла сидеть на веранде часами, очарованная спокойной красотой скал и мха.

    Банный домик располагался по другую сторону садика. В нем была сделана современная ванная из дерева хиноки (белый кедр). Тетушка или Кунико купали меня каждый вечер. Я помню запах травы в вечернем воздухе, который прорывался в окна ванной и окутывал все помещение.

    Большую часть ночей я спала с тетушкой Оима в алтарной комнате, и она давала мне сосать грудь, пока я не засыпала. Иногда, когда ночи были особенно теплыми или луна светила слишком ярко, мы спали в домике для гостей.

    В другие дни я спала вместе с Кунико в столовой. В традиционных японских домах застеленные татами комнаты использовались для различных целей. Гостиная часто служила по совместительству спальней. Кунико была прекрасной хозяйкой и занимала важную должность – следила за порядком и за очагом, т. е. сердцем дома. Она просто сдвигала низенькие столики и расстилала свой футон поверх татами ночью. Я чувствовала себя полностью защищенной в объятиях ее мягких рук. Она любила детей и заботилась обо мне так, будто я была ее собственным ребенком.

    Я продолжала просыпаться в шесть часов утра, так же как делала это в родительском доме. Все живущие в окия должны были вставать поздно, поэтому так рано никто еще не просыпался, даже слуги. Большую часть времени я лежала на своем футоне и рассматривала книжки с картинками, которые приносил мне отец. Иногда я надевала шлепанцы и гуляла по дому.

    Тогда я узнала, где спит каждый его обитатель.

    Две служанки закрывали раздвижные двери и спали на татами в гэнкане. Остальные – наверху. Старая Меани имела собственную комнату где-то посередине. Кунико объяснила мне, что это потому, что она была Ивасаки. Другие гейко и майко спали вместе в большой передней комнате. Там же жила Томико. Потом я вспомнила, что Ичифуми, Фумимару и Яэмару тоже находились там. Была еще одна комната, которая использовалась как спальня, и, кроме того, в этой комнате все одевались.

    Одна женщина никогда не спала в окия, однако, казалось, что она всегда находится в доме. Ее звали Тадзи. Мы все звали ее Аба (маленькая мама). Она наблюдала за приготовлением пищи, за состоянием одежды, покупками и уборкой. Аба была замужем за братом мадам Оима и жила где-то в другом месте.

    Я пыталась представить иерархию обитателей окия. Это очень отличалось от того, к чему я привыкла в родном доме. Отец готовил еду, мама отдыхала, они одинаково относились ко всем детям. Я думала, что в семье все равны. Оказалось, не в каждой.

    Продолжение
    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений