Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Декабрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  •    Назад

       Одно время оказалось на слуху и мое имя. В «Белой книге литературной среды» Тогаэри Хадзимэ можно было прочесть, что Нива Фумио и Кихару из Симбаси состояли в любовных отношениях. Это очень льстило мне, и я с большим удовольствием вспоминаю об этом.

       Совсем иным привлекал писатель Уно Кодзи. Он любил рассказывать о своих морских поездках в Юго-Восточную Азию. Он приглянулся мне сразу своим умением так живо описывать каждую букашку, словно у нее был свой внутренний мир, вплоть до выражения ее лица.

       Романист Сатоми Тон часто приглашал хозяйку заведения «Ёнедая» отведать суси. Хотя он тогда уже был далеко не молод, тем не менее носил стального цвета кимоно с коричневым оби из шелка хака-та, синие таби на ногах и яловые сандалии. Когда он вынимал из замшевого кисета свою курительную трубку, во всех движениях сквозили светские манеры.

       Так же чудесно выглядел в своем кимоно и поэт Хоригути Дайгаку, являя собой сплошную учтивость. Он и поэт Сайдзё Ясо всегда брали меня с собой в Ёсивара.

       Посещение Ёсивара нельзя равнять с посещением увеселительного заведения, как многие думают. Празднества в тамошних чайных домиках всегда приносили мне огромное удовольствие.

       Мы предпочитали «Каноя», чья владелица была милой и заботливой хозяйкой. Кроме того, там еще работала гейша Эйко, которая всегда радушно меня принимала, хотя я была из Симбаси, что вызывало, конечно, определенное соперничество.

       Ёсивара-гейши должны были иметь музыкальное образование, поскольку для других задач здесь было множество имеющих к этому природный талант девушек…

       Лишь те из гостей, что посещали здешние чайные, действительно интересовались искусством и наслаждались царящей там атмосферой. Эту своеобразную атмосферу в старом Ёсивара следует хоть немного описать.

       Как только вы проходите через огромные черные лакированные ворота и оказываетесь в Ёсивара, перед вами открываются выстроившиеся в ряд чайные домики. Посередине улицы тянутся вперемежку ивы и вишни, между ними высятся огромные каменные фонари, как в святилище Касуга.

       Я полагаю, что наименование Карюкай, «мир цветов и ив», ведет свое происхождение оттуда. Позже сложили песню, где поется о матушке «цветочного квартала», но я думаю, что это более современное название. Мы довольно часто прибегали к понятию «квартал цветов и ив», но никогда не говорили только о «цветочном квартале». Но, как видим, смысл слов со временем меняется.

       Приезжая в Ёсивара, мы устремлялись на первый этаж «Каноя». Убранство там было не столь изысканное, как в первоклассных чайных Симбаси. Оно скорее походило на обстановку обычных жилых комнат. Едва попадаешь туда, на столе уже стоит сакэ, а ёсивара-гейши начинают развлекать вас музыкальным представлением одзацуки.

       Во время одзацуки играют на сямисэне, на большом и малом барабанах и на флейте светлые, сулящие счастье мелодии, и вами овладевает приподнятое, слегка щемящее сердце настроение.

       Напоследок мы чаще всего посещали какое-нибудь большое увеселительное заведение вроде «Ка-доэби», «Уголкреветок».

       Эти большие увеселительные заведения уже существовали с эпохи Эдо. Куртизанки носили высоко взбитые прически и роскошные кимоно, как в старину, подобно играющим сейчас в театре роли куртизанок актрисам. Тогда общество господам Сайдзё и Хоригути составляли куртизанки, однако сами господа позже вечером возвращались с нами в Сим-баси. Их привлекали не столько куртизанки, сколько та, близкая им, традиционная атмосфера, что царила в «Углу креветок». По этой причине они и отправлялись туда вместе с нами.

       Куртизанки сидели на пухлых больших подушках, тогда как даже самые высокопоставленные гейши этого никогда не позволяли себе. Смысл подобного поведения состоял, пожалуй, в том, что куртизанка, пусть даже на один вечер, брала на себя роль супруги своего клиента, что, разумеется, было недопустимо для гейши.

       Поэтому я была очень удивлена, когда однажды вечером (в мае 1983 года) увидела по телевидению гейшу, сидящую на такой вот подушке. Помимо этого, у нее были накрашенные ногти, кольцо на руке, которой она водила по струнам сямисэна, и наручные часы… Все это вовсе не сочеталось с обликом гейши.

       Раньше многих молодых девушек из бедных крестьянских семей в северной Японии продавали в Ёсивара, и некоторые клиенты приходили в ужас, когда их прекрасная куртизанка открывала рот и начинал звучать северояпонский говор. В отличие от нынешних времен, когда через телевидение получил распространение стандартный японский язык, жители северо-востока еще говорили на чистейшем диалекте сусу, и Оцудзи Сиро мог вызвать у нас гомерический смех, когда начинал ему подражать. Чем красивей была девушка, тем сильнее было потрясение, когда она говорила на ужасном наречии сусу.

       Каждая куртизанка имела свою собственную комнату, где располагалось три сундука из адамова дерева, буфет для чайной посуды, продолговатая хи-бати и зеркало – очень уютная обстановка. У меня выпала возможность посетить комнату Санаэ, любовницы господ Сайдзё и Хоригути.

       Куртизанки получали чаевые, всякие лакомства и могли развлекаться – мало было посетителей, которые почти ничего от них не требовали бы. Поэтому они радовались таким гостям, как господа Сайдзё и Хоригути.

       Если однажды посетитель пожелал Санаэ, Усугу-мо или Миюки, девушка затем остается в его распоряжении. Пригласить в свой следующий визит другую куртизанку означало нарушить правила увеселительного квартала. Поскольку я бывала там довольно часто, у меня завязались приятельские отношения с некоторыми из куртизанок, и мы обменивались письмами и фотографиями.

       Однако вернемся к нашему времяпрепровождению в «Кадоэби». В конце мы давали гейшам, что пели для нас и танцевали, чаевые и возвращались в Симбаси.

       Покидая квартал, мы проходили мимо стоящей рядом с входными воротами так называемой «прощальной ивы». После расставания посетители возле этого места непроизвольно оборачивались, чтобы бросить прощальный взгляд на своих дам.

       Иногда куртизанки сопровождали своих гостей за ворота и оттуда махали им вслед. Бывало, что прощание оказывалось тяжелым. Уже окончательно покидая Ёсивара, все еще оборачивались назад.

       Другой достопримечательностью Ёсивара был склон Эмон, который полого спускался к реке. Прежде можно было добраться до Ёсивара на носилках по дамбе, что шла вдоль реки Сумида, а при сходе с паланкина приходилось придерживать свой эмон. Этим словом обозначают то место, где спереди накладываются друг на друга оба края кимоно. Сам жест напоминает движение рук, когда приходится поправлять галстук.

      Во всяком случае, получаемое нами в увеселительном квартале удовольствие вовсе не было столь односторонним, как это, возможно, представляют себе сегодня.

       Тогда в определенные праздничные дни ноября – День птицы – вечером был открыт доступ в увеселительный квартал всем без исключения, даже женщинам и детям.

       День птицы сохранился до сегодняшнего дня. После посещения храма Отори1 в соответствии со старым обычаем покупают большие разукрашенные грабли, чтобы заручиться в будущем удачей в своих делах. Ёсивара в ту пору буквально кишит людьми, несущими на плечах грабли.

      Грабли украшаются маской круглолицей женщины, приносящей счастье окамэ. Поскольку сам День птицы отмечается целых двенадцать дней, в некоторые годы в один месяц трижды устраиваются базары птиц. Они называются первая, вторая и третья птичьи ярмарки. Маски окамэ расходятся в соответствии с их привлекательностью, и поэтому больших дурнушек, на которых, подобно менее красивым граблям, не нашелся спрос, называют «залежалым товаром третьей птичьей ярмарки».

      Господин Того и его жена привязались ко мне всем сердцем, и я их часто посещала в их белом, утопающем в зелени доме в Кагаяма. Милая, доброжелательная, очень привлекательная госпожа Того позже была в гостях и у меня, в моем доме в западной Гиндзе. Будучи дочкой вице-адмирала, она была всеми опекаема и воспитывалась в строгих правилах, поэтому ей так сильно нравилась царящая в квартале гейш атмосфера. Все, что она видела и слышала у нас, казалось ей удивительным. Моя бабушка очень ценила эту женщину и обыкновенно говорила: «Во всем Токио не отыщется женщины, которую можно было бы сравнить с госпожой Того. Никто так не прекрасен, так учтив и при этом столь обходителен, как она».

       Острый же язык господина Того, напротив, нередко досаждал мне, однако большей частью все же я не сдерживалась и фыркала.

       Одно время стали очень популярны бархатные пальто. Когда я впервые гордо прогуливалась по Гиндзе в своем новом зеленом бархатном пальто, то ненароком столкнулась с господином Того.

    – Я только что спрашивал себя, кто же это может расхаживать в зеленом бархатном футляре, и тут увидел тебя, Кихару, – сказал он.

       Однажды мы сопровождали одного гостя, который хотел ехать в Осаку, на токийский вокзал. Тогда еще не было ни синкансэн, ни авиарейсов. Между Токио и Осакой курсировал скорый поезд «Ласточка», который отправлялся в девять часов утра.

       Я вырядилась по этому случаю в палантин из черно-бурой лисицы, как добропорядочная молодая жена. Чернобурку мне как раз привез один возлюбленный из Ванкувера, и это имело для меня по разным причинам огромное значение.

       Господин Того тоже был на перроне, провожая кого-то.

    – Привет, Кихару, что ты здесь делаешь? – спросил он и и улыбнулся мне. – Тащиться ни свет ни заря с детьми одно наказание, не так ли?

       Я ничего не поняла. Но когда на обратном пути проходила мимо большого зеркала, то увидела, что мордочка свернувшейся вокруг моей шеи чернобурки создавала впечатление, словно у меня на руках маленький ребенок.

       «Как это пошло», – подумала я, признав при этом, что само наблюдение было очень метким.

       В другой раз моя подруга Сигэно появилась на одной встрече, гордо демонстрируя свою новую прическу, которую тогда именовали «Помпадур». Выглядело это так: волосы спереди высоко зачесаны, а по обеим сторонам высоко взбиты и убраны назад.

    – Ну пронесло, а то я подумал, что сюда пожаловала испанская гейша, – воскликнул господин Того…

       После этого все одно время называли Сигэно «испанской гейшей».

    Я хотела в свое последнее посещение Японии навестить его и уже предвкушала его язвительные замечания, но он взял и умер… ну, не плут же!

    Потеря невинности

    – Кихару, оками-сан хочет поговорить с тобой о чем-то личном, – позвала меня Окацу, экономка из «Томбо». Я как раз вернулась с одной вечеринки и переодевалась с помощью нашего слуги Хан-тянсг.

    – Но у меня назначена еще одна встреча.

    – Где же ?

    – В «Синкираку», – ответила я.

    – Ну, это совсем рядом, так что не волнуйся. Ты можешь спокойно подойти попозже. В любом случае тебе необходимо поговорить с хозяйкой, ведь она ждет тебя.

       Однако у меня оказалось еще два приглашения, а затем в «Томбо» я повстречала знакомого, который тоже попросил разделить его компанию.

       Примерно через час за мной пришла Окацу.

       Когда я вошла в комнату оками-сан, на меня пахнуло запахом дорогих сигарет.

    – Нам хотелось бы обсудить твое будущее, так что обратись вся в слух, – такими словами встретила она меня.

    Даже для образованной гейши очень важно, кто возьмет ее в жены, многозначительно начала она. Если женщина желает стать известной гейшей, то следует брать в расчет лишь министра либо крупного промышленника, который мог бы при некотором везении стать моим покровителем. Тем самым мое будущее было бы полностью обеспечено. Ну а если не получится, то я по меньшей мере могла бы хвалиться тем, что невинности лишил меня министр такой-то. Если же первым окажется ничего не значащий человек, то это ровным счетом ничего не принесет. Так терпеливо растолковывала она мне, сколь важно, оказывается, отдаться в первый раз видной особе.

    – Ты находишься в ином положении, нежели другие ученицы, ибо у тебя нет никаких долгов, и ты можешь не унижаться перед работодателем. Однако, если хочешь стать настоящей гейшей, не следует упускать удобного случая, если тот подвернется. Это было бы тебе на благо.

    Наша хозяйка затем поведала, что я очень приглянулась министру железнодорожного транспорта Мицути Тюдзо, и тот не прочь сделать меня женщиной.

    – Кихару-тян, у тебя еще нет покровителя. Одна пожилая гейша из администрации уже заметила, что ты пока не строишь никаких планов. Я полагаю, что тебе, по крайней мере в отношении лишения невинности, следует предпочесть видного человека.

       Тогда царило мнение, что самой заметной персоной является министр.

       Не каждый мог стать доктором или министром, как пелось в известной песенке «В конце же доктор или министр». Я присутствовала на многих приемах, но при всем своем старании не могла вспомнить, как выглядит министр железнодорожного транспорта. В то время совершенно немыслимо было видеть сорокалетнего министра, все политики уже имели солидный возраст. Принадлежали ли они буржуазной или народной партии, все без исключения были дедушками. Так что ничье лицо из министров не отложилось у меня в памяти.

    – Ты ведь понимаешь, что я хочу тебе сказать, не так ли? – настойчиво интересовалась хозяйка.

       И хотя я согласно кивала и покидала комнату, выражая на лице полное понимание, в действительности же далеко не была убеждена в том, что лишение девственности министром или кем-то еще имеет особое значение или даже необходимо, чтобы стать прославленной гейшей.

       Следующим вечером в большом зале «Томбо» состоялся званый ужин с множеством гостей. Все они шествовали мимо министра, занявшего почетное место перед токонома, и провозглашали здравицу в его честь.

       Тогда я впервые поняла, что же это был за министр Мицути Тюдзо. Во мне взыграло любопытство, так что я с интересом стала наблюдать за ним вблизи.

    – Кихару, присядь-ка ко мне, – дружески пригласил он меня занять место рядом с ним.

       «Об этом не может быть и речи», – вертелось у меня на языке.

       Возможно, он и был важной птицей, но годился мне в дедушки. К тому же у него оказалось весьма странное лицо; лоб и губы были густо покрыты темно-фиолетовыми, возможно, старческими пятнами.

       «Это немыслимо», – подумала я.

       Министр благожелательным тоном обратился ко мне:

    – Ты, кажется, не пьешь? Прекрасно, тебе не к чему пить, лучше я за тебя выпью.

       Он держался исключительно учтиво, однако я была совершенно подавлена. Хоть он и такой высокопоставленный чиновник, но отдать свое тело столь отвратительному старику… тут уж вовсе не до шуток. Об этом не может быть и речи. Ну, был бы хоть посимпатичнее дедушка!

       Нет! Нет! Нет! Внутри у меня все кипело.

       Когда торжество было в полном разгаре, министр незаметно куда-то пропал. После этого исчезла скованность, и сотрудники министерства железных дорог повеселели. Будто никому не было дела до исчезновения министра.

       Наша администраторша Окацу позвала меня:

    – Кихару, пойдем-ка со мной…

       Сама пошла вперед, а я следовала за ней.

      Поскольку я чуть ли не каждый вечер участвовала в том или ином торжестве, устраиваемом в «Том-бо», то полагала, что мне знакомы там все комнаты. Однако помещение, куда сопровождала меня сейчас Окацу, находилось у черного хода, который вел к проходу, о котором я не подозревала.

       «Да, я и не знала, что сзади есть еще лестница», – пронеслась в голове мысль, когда мы поднимались. В конце лестницы находилась небольшая, прелестная комната.

    – Вот мы и на месте.

       Окацу открыла раздвижную дверь необычно малой для этого дома комнаты, размером всего шесть татами. Я думала, что здесь имеются лишь большие банкетные помещения. И увидеть здесь столь небольшую комнату было для меня неожиданностью.

       Мой взгляд упал на настенные свитки, которые обычно встречаешь на чайной церемонии. Внизу мирно стояла небольшая корзина с белыми камелиями. Тот же запах, что прошлым вечером я ощутила в комнате хозяйки, наполнял собой и эту комнату, а за маленьким столиком в подбитом ватой домашнем кимоно сидел незадолго до этого исчезнувший министр.

       Втолкнув меня в комнату, Окацу сказала: «Ну вот, желаю повеселиться!» – после чего задвинула дверь и удалилась.

       Вообще-то я не испытывала никаких затруднений при общении с незнакомыми посетителями, но в этот вечер мой язык отказал мне, и я не произнесла ни звука.

    – Ты ведь не пьешь? – Министр налил себе сам. Я вся дрожала и едва сдерживала свое волнение.

       В ушах звучали слова хозяйки о том, что «если хочешь стать видной гейшей, нужно, чтобы тебя лишил невинности высокопоставленный человек».

    «Ну, хорошо, мне следует заморочить ему голову», – решила я.

       Пока я сидела здесь молча, мысли мои прояснились.

       Министр встал и раздвинул дверь в соседнее помещение. Мой взгляд упал на освещаемое приглушенным светом бумажного фонарика красное покрывало с решетчатым рисунком.

    – Подойди-ка ко мне. Министр опустился на футон.

    – Я должна вам кое-что сказать. – Мои губы так дрожали, что я едва выдавливала слова.

    – Что случилось? Что тебе надо мне сказать?

    Я стала на колени перед министром, сложив как полагается руки.

    – Я уже не ребенок и знаю, о чем идет речь, – начала я как можно спокойней.

    – Ни о чем не думай. Успокойся и раздевайся! – И сам стал спокойно снимать с себя кимоно.

    – Погодите. Если вы сделаете это со мной сегодня, я всю свою жизнь буду ненавидеть вас. Ведь я вас совсем не знаю.

       Слезы брызнули у меня из глаз.

    – Ну, ну, что же ты за глупышка. Ведь бывают же и заранее оговариваемые браки. Даже не знавшие прежде друг друга мужчина и женщина живут всю жизнь вместе.

       Он не походил на наивного человека. Он заботливо взял мою руку, и я не отстранилась.

    – Когда я лучше узнаю вас и увижу, что вы хороший человек, то сама попрошу вас сделать меня женщиной. Но сейчас об этом не может идти и речи… – И я горько заплакала. – Если же мне придется всю жизнь ненавидеть вас, вам это тоже не будет приятно… Я думаю иначе, нежели другие гейши. Для меня нет особой чести лишиться девственности благодаря какому-то министру. Всю свою жизнь я буду питать к вам отвращение, которое никогда не покинет меня, – рыдая, говорила я.

    – Так уж плохо это для меня ?

    – Да, ведь ужасно знать, что кто-то вас всю жизнь ненавидит. Представьте: вас всю жизнь ненавидит какая-то девушка! Это просто ужасно, – с жаром говорила я.

    При этих словах он пристально смотрел на меня, а затем стал натягивать на себя уже наполовину снятое кимоно.

    – Ну, хорошо, хорошо, сдаюсь. Пусть будет по-твоему. Мне вовсе не хочется, чтобы кто-то ненавидел меня. Глупому Мицути Тюдзо впервые в жизни пришлось перед лишением девушки невинности получить настоящую взбучку. Мне очень жаль, прости.

      Когда я смотрела на покрытый пятнами лоб министра, то заметила его вдруг потеплевшие глаза.

       «Все же он довольно славный», – подумалось мне. Тогда я поняла, что люди ведут себя так, как к ним относятся – плохо или хорошо.

    – Ну, вот и славно, прекращай плакать. Если ты уйдешь сейчас, это насторожит хозяйку и Окацу. Поэтому поболтай еще немного со мной.

       Хотя я все еще страшилась его, но он уже не представлялся мне столь плохим, так что я почувствовала облегчение и успокоилась. Вытерев слезы, я стала рассказывать то, что приходило на ум. Я поведала ему о своей жизни: как каждое утро беру в школе уроки английского языка, выполняя массу домашних заданий, но поскольку вечером наши иностранные посетители во время банкета часто помогают мне в этом, я оказалась лучшей ученицей в классе; как бывает неловко, когда меня из школы вызывает слуга, чтобы сообщить о моем участии в той или иной встрече, и мне приходится выдумывать болезнь или смерть кого-то из домашних.

       Министр с любопытством меня слушал. Я не утерпела и рассказала ему также, что коплю деньги на английскую печатную машинку, поскольку хотела после третьего семестра брать уроки машинописи у японской учительницы, мисс Мэри Янагавы, родом из Англии.

       Министр слушал, иногда что-то бормоча про себя и кивая.

    – Занятия в школе начинаются, разумеется, рано. Ну, ступай теперь с богом. Только ничего не говори, если Окацу на выходе спросит о чем-нибудь. Я все улажу. – Он вынул из бумажника купюру в сто йен (сегодня это примерно двести тысяч йен). – Вот, положи в свою копилку на пишущую машинку. – Он сунул деньги в вырез кимоно.

    Как видите, не зря я ему все рассказала.

    Когда я спустилась, ко мне устремилась Окацу.

    – Ну, как? Остался доволен министр? – набросилась она на меня.

       Мне показалось, что министр остался вполне доволен в ином плане, и мне вспомнилось, как он предупредил меня, чтобы при встрече с Окацу я держала язык за зубами. Поэтому я только утвердительно кивнула, отвечая на ее вопрос, вызвала рикшу и быстрей направилась домой.

       Этой ночью я не сомкнула глаз. После случая со мной министр, пожалуй, так расстроился, что больше не предпримет ничего, что могло бы вызвать ненависть к нему со стороны какой-нибудь девушки. По крайней мере, он наверняка осознал весь ужас того положения, когда тебя всю жизнь кто-то ненавидит.

       На следующий день к оками-сан из «Томбо» пожаловала моя бабушка с гейшей из администрации. Они принесли ей чек на получение товара – так сказать, долг платежом красен – и извинились.

       Когда я позже встречала на каком-либо торжестве самого министра, он всякий раз подзывал меня к себе: «Посиди со мной». Даже если рядом были высокопоставленные гейши, я всегда садилась непосредственно возле него, и он, совершенно не смущаясь, объяснял присутствующим: «Это юное создание дало мне от ворот поворот».

       Если бы тогда я проявила слабость и, несмотря на все свои слезы, уступила, то, похоже, всю жизнь чувствовала бы себя оскверненной… Мне действительно повезло. Конечно, здесь во многом я обязана министру, проявившему великодушие и понимание, и даже теперь, по прошествии многих лет, с благодарностью вспоминаю его.

    Воспоминания детства

       Настала пора рассказать немного о своем детстве.

       Мой дед заведовал больницей в корейском городе Инчхон. Потом его заменил мой отец. Позже он брал с собой в Японию молодых корейцев и помогал им устроиться.

       Тогдашняя японская колониальная политика была очень жестокой, но мой дед и мой отец были далеки от царящих в то время предрассудков в отношении корейцев. Мне еще не было года, когда у нас поселился корейский студент Чхон и помогал по дому за кров и стол. Поскольку я была единственной дочкой у своих родителей, они не рискнули доверить меня заботе служанки или няни, но без боязни оставляли целыми днями на попечении молодого Чхона. Они часто мне об этом потом рассказывали.

       Стоило мне хоть на миг потерять из виду Чхона, как я начинала реветь, так что следовала я за ним чуть ли не по пятам. Не знаю почему, но я всегда звала его Чхон-тяма. «Чхон, во всем доме лишь к тебе обращаются уважительно сама», – завидовали ему другие.

       Чхон был одновременно моей нянькой и домашним учителем и поэтому самым важным человеком в моей жизни. Я сейчас смутно вспоминаю его лицо, но помню, что у него была светлая кожа и узкие глаза.

       Вскоре Чхон женился на японке, которая училась на курсах медсестер в нашей больнице, и уехал с ней в Инчхон. Думаю, это было в тот год, когда я пошла в детский сад.

       Поскольку я всегда устраивала концерты, стоило ему лишь немного отлучиться, то он решил дать стрекача, когда я была как раз в садике. Что с ним стало?

       Я была очень доверчивым и приветливым ребенком. Когда у нас дома работали плотники или каменщики, я всегда стремилась, неуклюже переваливаясь, поднести им сигареты и спички, и, видя такую мою страсть услужить людям, дедушка часто повторял, что я прирожденная гейша.

       Вход в дом у нас располагался рядом с больничными воротами. Кухонная дверь выходила в переулок, а слева тянулся темный деревянный забор. В самом заборе зияло много дыр из-за выпавших сучков, а по другую сторону жил учитель танцев. Этот маэстро из танцевальной школы Нисикава давал уроки жившим поблизости семьям – он был так называемый преподаватель танцев нашего квартала.

      В заборе, как раз на уровне моих глаз, была дыра, через которую я могла, не поднимаясь на цыпочки, смотреть. Примерно с трех с половиной лет я ежедневно наблюдала благодаря этой дыре за уроками танца. Теперь, когда я вспоминаю увиденные сцены, мне представляется, что молодые люди из нашего квартала разучивали фукагаву, танец, исполняемый с платком в руке, и я поспешно брала на кухне полотенце и пыталась подражать им.

       Наконец мне показалось мало просто глазеть каждый день в дыру, и я стала умолять бабушку определить меня ученицей к нашему соседу. Но маэстро считал, что три с половиной года слишком юный возраст. Как правило, лучше всего приступать к занятиям в шесть лет и шестого июня.

    Услышав все это, я впала в истерику, стала кататься по земле и так орать, что он был вынужден взять меня в ученицы.

    – Мне доводилось слышать о женщинах, которые сами выбирали себе мужей, но вот она, насколько я могу судить, оказалась первой ученицей, которая выбрала себе учителя, – часто повторял маэстро другим своим воспитанницам.

       Моя бабушка была дочерью врача, и ее семья усыновила моего дедушку как зятя.

      Моя мать тоже была единственным ребенком, и моего отца усыновили как ее супруга.

       Бабушка получила обычное для молодой женщины начала эпохи Мэйдзи (1868—1912) образование, иными словами, она умела читать, писать, считать на абаке, была обучена рукоделию, составлению букетов, чайной церемонии и пению. А вот моя мать посещала женское реальное училище Дзиссэн очень известного в то время педагога – госпожи Симода Утако, а потом поступила в институт. Уровень образования того времени был выше по сравнению с нынешними женскими университетами.

       Мать была человеком довольно передовых взглядов и бредила идеями Хирацука Райте. Когда жена приятеля моего отца – офтальмолога (сам отец был хирург) удрала с одним тенором, а некая поэтесса бросила своего мужа, заводчика из Кюсю, чтобы сойтись с молодым человеком, она была в восторге. Обычно она не была склонна выказывать свои чувства, но эти истории взволновали ее совсем как курсистку. Она читала в подлиннике Шекспира и воображала себя интеллектуалкой.

       Я не любила свою мать. Бабушка была мне гораздо ближе, и, хотя у нее не было столь блестящего образования, она отличалась большим великодушием. Бабушка часто пеклась о других и охотно всем помогала. У нее было такое доброе сердце, что даже содержанку дедушки она поздравляла с праздником и дарила ей подарки – платья к Новому году, к празднику О-бон. Я обожала эти ее черты. Она оказала на меня сильное влияние.

       Многие гейши, хозяйки ресторанов, прислуга чайных домиков, хакоя и рикши были пациентами моего отца. И с той поры, как я познакомилась с гейшами, с которыми был дружен мой отец (определенно, у него что-то с ними было), мое желание стать гейшей еще более укрепилось. С ранней юности я всем заявляла, что непременно хочу быть гейшей.

       Когда одно время у нас дома не работала купальня, для меня наступали самые чудесные дни. Мы шли мыться в общественную баню, и там я общалась с гейшами. Они красили меня своими белилами, брали меня на руки и сажали себе на спину. От них шел чудесный аромат. Мне было очень жаль, что у нас была своя купальня и я не могу часто видеться с гейшами.

       Моя мать была категорически против того, чтобы я становилась гейшей, но дедушка поддерживал меня.

    – Если ты уж хочешь стать гейшей, то будь, по крайней мере, не какой-то там замухрышкой, но мастерицей своего дела, – говорил он мне.

       И вот однажды мое желание исполнилось, и я смогла поступить в одно заведение с гейшами, которое хорошо было знакомо моему деду.

       Я уже почти два с половиной года посещала языковую школу, когда однажды утром произошло следующее.

       Я как раз шла в школу. Перед рестораном «Хана-масуя» велось строительство. Несколько рабочих киркой выворачивали булыжники на мостовой, а на грузовике с гербом города Токио пара мужчин склонилась над каким-то чертежом. Я могла бы дать крюк, но на это не было времени. Мне не оставалось ничего другого, как протискиваться между грузовиком и входом в ресторан.

       Как обычно, там находился хозяин заведения, который возился со своими деревцами бонсай. Оказавшись в безвыходном положении, я рискнула по возможности быстрее прошмыгнуть мимо «Ханама-суи». Но, как я и боялась, хозяин повернулся в мою сторону. Отступать было некуда, поэтому я поклонилась на бегу и пожелала ему доброго утра. Владелец ресторана сначала уставился на меня, а затем радостно заулыбался.

    – Ах, это ты, Кихару! Мне уже давно эта школьница кого-то напоминает.

    Я вкратце объяснила ему, что в последнее время приходит очень много иностранных посетителей, поэтому я по утрам хожу в школу, так как хочу непременно овладеть английским языком, по вечерам свои знания проверяю на практике, тем самым делаю большие успехи, за что меня всегда хвалят учителя.

    – Да, это мужественный шаг. Ты поступила просто замечательно, – похвалил он меня.

       Я понимала, что скоро все важные чины в администрации будут знать о моей двойной жизни школьницы и гейши.

       Уже в ближайший понедельник многое открылось. Когда я пришла в школу, там царила необычная обстановка. Ученики (в основном ребята) стояли вокруг и глазели на меня. Некоторые из них улыбались мне, хотя я их едва знала. Я спрашивала себя, зачем они бродят по коридору и заглядывают в наш класс.

       Когда я пошла в туалет, они стали в две шеренги и смотрели на меня. Затем кто-то протянул мне свою тетрадь и карандаш: «Дай-ка мне автограф».

       Я все еще ничего не понимала. Наконец, подоспел мой однокашник Кубота и сообщил, что в одной газете появилась довольно большая статья обо мне. Сразу же другой парень показал мне саму газету. Это оказалась «Токе Нитинити» с помещенной там фотографией, где я стою в длиннополом кимоно с полуоткрытым опахалом.

       На пути от угла улицы Оваритё по направлению к Михарабаси тогда размещался магазин открыток «Камигатая». Там в великом множестве висели снимки гейш и кинозвезд. Самый верхний ряд занимали актрисы. Под ним располагались фотографии гейш. Я полагаю, что одна карточка стоила десять сэн. Во время японо-китайской войны они очень хорошо расходились, поскольку их с большой охотой вкладывали в отправляемые на фронт солдатам письма. Помещенный в газете снимок был одним из них. Он занимал чуть ли не всю страницу.

       «Утром школьница, а вечером гейша» – таков был заголовок. Сама статья занимала восемь колонок и была довольно подробной.

      В тот день другие ученики заглядывали к нам в класс, даже когда начались занятия, что меня крайне раздражало.

      Позже я узнала, что родственник владельца ресторана «Ханамасуя» работал в «Нитинити», и эта добрая душа, похоже, страшно хвалилась тому моей историей. Да и сами посетители подтрунивали надо мной: «Ты посмотри! Школа и работа, вот, оказывается, какую двойную жизнь она ведет».

       В 1936 году Японию посетил немецкий кинорежиссер Арнольд Фанк.

    Продолжение


    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений