Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

       Я сама часто становилась мишенью для подобных людей и не могла понять, почему они так плохо обходятся со мной. Даже образованные и обеспеченные домохозяйки смотрели на меня свысока. Похоже, они презирали меня, бывшую гейшу. Например, в конторе, где я работала вначале по прибытии в Америку, мне особенно доставалось от супруги управляющего.

       Но, к счастью, у меня было много американских друзей, которые поддержали меня, и таким образом я очень быстро смогла прийти в себя.

       Если бы мне пришлось повседневно терпеть подобные муки в чуждом мне окружении, я бы определенно возжелала себе смерти. В Японии многие дети дразнят своих однокашников за их приплюснутый нос, выступающие зубы, свисающие уголки глаз или идущий от тела запах. Смотреть свысока на женщину, что была некогда гейшей, столь же нелепо.

       От своего прошлого человеку некуда деться; так что не следует его замалчивать или стыдиться. И тем не менее подобные предрассудки все еще живы.

       Мне бы хотелось в этой третьей части своих воспоминаний подробнее описать дурные японские привычки, а также многие иные различия между американцами и японцами.

       Когда японский ребенок идет в американскую начальную школу, совершенно не зная английского языка, ему приходят на помощь одноклассники. Часто другие защищают его и от нападок одного или пары встречающихся в классе мучителей. Здесь редко встретишь, чтобы, как в Японии, практиковались коллективные издевательства, а не участвующие в этих безобразиях остальные дети просто отводили глаза.

       Я убедилась в этом здесь на своем опыте. Это случилось в нью-йоркской подземке. Рядом со мной уселся негр лет пятидесяти, хотя вокруг было достаточно свободных мест. От него несло спиртным, и вид у него был жалкий.

       Он стал рассказывать мне, что в 1948 году, в период оккупации, был в Сагамихара, и спросил, откуда я сама. Я ответила, что из Токио. Знала ли я некую Кимико? Улыбаясь, я сказала, что в Токио проживает не одна тысяча Кимико. Напротив нас поднялись два молодых негра.

    – Не приставай к даме. Оставь ее в покое, – набросились те на него.

       На самом деле я стала испытывать некую неловкость от разговора, но стала защищать его:

    – Он был в Японии и поэтому заговорил со мной.

       Тем не менее оба юноши подняли его с места и на следующей станции высадили.

       Если к женщине пристают, то здесь, в Америке, ей обязательно придут на помощь. В случае со мной, пожалуй, было виновато бросающееся в глаза кимоно, что я неизменно носила. Стоило мне попасть в затруднительное положение на улице, в автобусе или в подземке, меня всегда кто-нибудь выручал.

       В Токио же все обстоит иначе.

       Когда на подмостках театра танца «Симбаси» ставилась первая часть моей книги, я как раз перенесла операцию по поводу перелома. Мне требовалась пара минут, чтобы с палкой добраться из отеля Ocean до самого театра. В хорошую погоду все было ничего, но, когда шел дождь, мне приходилось ковылять в театр с палкой, да еще с зонтиком и сумочкой, и это каждый день, вплоть до последнего дня представления. В перерывах я продавала в фойе театра программки самой пьесы.

       В театр вели три ступени. Вскарабкаться по ним в дождливые дни было особо тяжело. Я не могла отложить ни палку, ни зонтик, ни свою сумочку. В Америке на помощь мне поспешил бы всякий ребенок. Перед входом в театр всегда толпилось много людей, и все они безучастно смотрели, как я мучаюсь с подъемом. В Америке случилась бы настоящая давка из добровольных помощников, если бы мне пришлось с таким трудом преодолевать ступени.

       Во время своего пребывания в Токио я села в Асакуса на поезд сообщением в Тобу. Рядом со мной расположился рабочий, который как две капли воды походил на Тора-сан из Сибамата. Он был крепко выпивши, все время что-то бормотал и непрестанно качался из стороны в сторону. Конечно, мне лучше было бы поменять место, но, поскольку я была сильно нагружена, сделать это было непросто.

       Поезд тронулся. Постепенно мой попутчик потерял всякое приличие и стал попеременно класть свою руку то мне на колено, то на плечо. Не в силах больше терпеть, я со всем своим скарбом двинулась к двери. Пьяный поднялся и заорал:

    – Зачем вы встали, я ведь ничего не делал.

       Наконец поезд прибыл в Нарихирабаси. Я выскочила наружу. К моему облегчению, дверь тотчас же закрылась. Пьянчуга продолжал что-то кричать мне вслед. Никого вокруг это не беспокоило. В Америке наверняка что-нибудь предприняли бы, прежде чем мне пришлось встать.

       В чем здесь дело?

       Когда в Японии я говорю или пишу о чем-то подобном, японцы возражают: мол, это происходит лишь оттого, что я тридцать лет прожила в Нью-Йорке, а, согласно пословице, всяк кулик свое болото хвалит. Только поэтому мне и кажется все в Америке лучше. Но подобное ко мне не относится, ведь она приглянулась мне с самого начала, и именно по этой причине я живу здесь уже тридцать лет. В Америке мало предрассудков, и внешний вид не играет здесь такой большой роли, как в Японии. Поэтому я предпочитаю жить в Америке. Свой образ Америки я вовсе не придумываю. Все обстоит совсем наоборот. Этого и не могут понять японцы.

       Стоит мне написать то, что я действительно думаю, меня начинают обвинять в «пристрастном отношении к Америке». Однако я вовсе не являюсь бездумной поклонницей Америки, а скорее принадлежу к японцам еще старой закалки.

    Я как натурщица в Академии художеств

       «Change pose»1 – распоряжается профессор. Я поворачиваюсь и подвожу раскрытый веер, который до сих пор держала на вытянутой руке, к груди. «Beatiful, beatiful!» – восклицает тот радостно, и можно слышать шепот среди студентов.

       Каждые пять минут мне необходимо менять положение. Мы находимся в Школе изобразительных искусств, иначе Академии художеств, на 23-й улице, что в Манхэттене. В ней преподавали многие известные учителя, и, помимо нескольких китайцев, там больше не было выходцев из Азии, а значит, и японцев.

       Я же работала здесь в качестве натурщицы. Во время написания портрета мне нужно было позировать пятнадцать минут, неподвижно застыв в одном положении, затем давалось пять минут на отдых. Во время эскизных работ мне приходилось, наоборот, менять позу каждые пять минут. Моим коньком были японские танцевальные позы. Американские натурщицы ограничивались позированием в положении стоя, сидя или лежа, в профиль и со спины. Когда приходится менять положение каждые пять минут, весь ваш арсенал быстро расходуется. Поэтому учителям и самим студентам каждый день требуется другая натурщица. Но я могла нескончаемо долго демонстрировать все новые позы. Уже один рукав кимоно может служить для разных поз, к тому же я пользовалась опахалом или зонтиком от солнца.

       Благодаря большой востребованности и достаточно солидному на то время заработку натурщицы я не могла и желать себе лучшего доходного места. Впрочем, открыл для меня такого рода деятельность исключительно случай.

       По соседству со мной жила незамужняя молодая женщина по имени Нэнси. Как и подобает американке, она с самого начала вела себя непринужденно со мной. Мы сошлись с ней, и она сопровождала меня по магазинам и посвящала во многие незнакомые мне вещи.

       Сама Нэнси работала в канцелярии Академии художеств. Однажды она пригласила меня в один итальянский ресторан поблизости от самой Школы изобразительных искусств. Около двенадцати часов я пришла в вестибюль академии, ожидая там Нэнси. Тут открылась входная дверь, и вошел крупный мужчина. Его отличал не только рост, но и полнота, у него было красное лицо, и сам он походил на водителя грузовика или боксера. Неожиданно он остановился как вкопанный и уставился на меня. Конечно, ему приходилось уже видеть японок на картинах или в кино, но здесь он впервые лицезрел живую японку в кимоно.

       Он приблизился ко мне и с удивлением меня рассматривал. Это случилось около тридцати лет назад, а я тогда была еще довольно привлекательной. Я пролепетала, что договорилась с Нэнси пообедать, тут как раз и она вышла.

      Нэнси представила меня, и я узнала, что это руководитель художественной школы. Он был так потрясен, что захотел дать своим студентам возможность нарисовать меня.

       На удивление, он вовсе не походил на художника. Когда мы на прощание подали руки, я заметила, что они у него были размером с бейсбольную перчатку. Позже я посетила музей в Бруклине, где были выставлены его картины. Они представляли собой умиротворенные изображения цветов, детей и пейзажи, написанные в мягких, чудных красках и совершенно не гармонирующие с внешностью их создателя.

       Но его отличали удивительно добрые глаза, а позже, после ежедневного общения с ним, я увидела, что это очень доброжелательный человек, которого обожали ученики.

       Я получала четыре доллара за час позирования. В то время поездка на метро стоила пятнадцать центов (по сравнению с одним долларом сегодня). Университетские профессора получали за одночасовую лекцию пять долларов. Я благодарила судьбу, что, будучи японской простушкой, зарабатывала целых четыре доллара в час.

       При содействии профессора я была представлена преподавателям различных школ искусства. Начиная со Студенческой лиги на 57-й улице, я работала во всевозможных школах и институтах, как, например, на отделении прикладного искусства Нью-Йоркского университета.

       Я особо была благодарна за эту предоставленную мне работу, поскольку надо было каждый месяц посылать деньги бабушке, маме и сыну.

       Я снимала комнату в доме на Эст-Энде, принадлежавшем некой вдове, госпоже Даймонд. Она жила там одна с дочерью-подростком Даяной и оказалась очень интеллигентной и отзывчивой женщиной. Когда срок моей визы подошел к концу, она вместе со мной пошла к иммиграционным властям и стала моей поручительницей. Так я без труда смогла продлить еще на полгода свою визу.

       В ту пору хождение к иммиграционным властям для японцев было сущей мукой, поскольку американцы, все еще осознавая себя победителями в войне, большей частью вели себя высокомерно и развязно.

       Мне повезло, что в моих хлопотах о визе меня сопровождала миссис Даймонд и мне ни разу не пришлось с содроганием сердца одной общаться с иммиграционными властями, как другим японцам. Удача, о которой я уже писала в первых двух частях своей истории жизни, никогда не оставляла меня.

    Нью-Йорк

       Когда в середине пятидесятых кто-то в Японии хотел поехать в Америку, требовалось приглашение от человека, жившего там, иначе нельзя было получить заграничный паспорт. Согласно слухам, подобное письмо стоило от пятисот до семи тысяч йен.

       К счастью, я вместе с мастерицей кукол, госпо-жей Одзава, поручителем которой выступил один полугосударственный союз, получила как посланник ведомства культуры желанный паспорт. Расходы на поездку, разумеется, оплачивала я сама. Нашей целью было показать на Международной нью-йоркской промышленной ярмарке в Колизее, как изготавливаются японские куклы. На четырехвинтовом самолете компании «Северо-западные азиатские авиалинии» мы летели около тридцати восьми часов. Сегодня, когда беспересадочный полет от Токио до Нью-Йорка занимает двенадцать часов, мой первый перелет мне представляется как некое наваждение.

       Госпожа Одзава и я проводили показы вместе, причем мне приходилось выполнять и роль переводчицы. Поскольку у нее в Японии остались муж и сын, по окончании выставки она тотчас вернулась домой, тогда как я решила остаться в Нью-Йорке.

       Все осуждали мое замужество с Н. Сегодня многие жены старше своих мужей, но тридцать лет назад нечто подобное воспринималось обществом, и даже семьей, как вызов. Меня там ругали вплоть до самого отъезда.

       Поэтому я решила жить сама в Америке, а бабушке, маме и сыну высылать деньги.

       Моя поездка в Америку обернулась в итоге бегством, а прибытие туда, если говорить начистоту, несло мне огромное душевное облегчение.

       Прежде чем отправиться в Америку, я устроила все так, чтобы бабушка и мама могли безбедно существовать. Я расширила наш дом и получившуюся пристройку сдала молодой американской супружеской паре, чтобы мать и бабушка могли жить на доходы от арендной платы. Супруги были стипендиатами фулбрайтской программы по обмену студентами и обучались в Токийском университете. Поскольку, несмотря на свою молодость, они оказались очень рассудительными и обходительными людьми, я посчитала, что такими являются все образованные люди в Америке. Даже маме с бабушкой они приглянулись.

       К сожалению, заболел отец юноши, и им пришлось срочно возвращаться уже после того, как я улетела в Америку.

       После них въехали супруги Диксон, которые не платили за жилье ни гроша. Находясь в Америке, я ничего не могла предпринять. После трех месяцев ожидания бабушка и мама обратились к служащей школы, знавшей немного английский язык, чтобы та напомнила постояльцам о долге. Вслед за этим те предложили моей матери в качестве оплаты два старых, грязных и поношенных футоп.

    – Они по стоимости примерно соответствуют трехмесячной плате за жилье, и мы даем их вам вместо арендной платы, – так было заявлено.

    – Они, пожалуй, были дорогими, когда вы их покупали, но столь грязные футон мы не можем принять в счет оплаты за жилье, – возразила им бабушка.

    – Ваша страна побеждена Америкой, и вы должны быть благодарны, а не требовать еще платы за жилье, – заявила госпожа Диксон.

       Бабушка и мама чувствовали себя беспомощными. Никакие уговоры не помогали – им не удалось получить ни цента. Супруги оставались там целых восемь месяцев, не платя ничего за жилье.

       Встречаются и такие американцы.

       Нам следовало бы при въезде жильцов заключать с ними договор по американскому образцу, но, поскольку молодая супружеская пара студентов была неизменно с нами обходительна и всегда старалась порадовать моего ребенка сладостями, бабушку цветами, а меня косметикой, мы просто не думали, что и среди образованных американцев попадаются негодные люди.

       Я каждую неделю получала из дома просительное письмо. Обе пожилые женщины всякий раз писали, как скудны их средства. О наличных, что я оставила им на непредвиденные расходы, они вообще не упоминали и постоянно призывали или выслать денег, или лее немедленно вернуться домой. Легко сказать вернуться, но у меня не было средств на обратный путь, а если начать влезать в долги, то потом из них не выберешься.

       К тому же мне пришлось бы денно и нощно терпеть жалобы матери и бабушки, их причитания и любопытство соседей. Муж и я счастливо жили вместе с моим ребенком, однако давление со стороны окружения на удивление становилось все невыносимее по мере того, как росло наше с мужем взаимопонимание.

       Я всегда завидовала другим японцам в Нью-Йорке (иностранным студентам и будущим врачам), когда те получали от родителей посылки с нори или чаем.

       Получая письмо, я находила там одни недовольства и жалобы. Постепенно я стала испытывать чуть ли не страх перед приходящей из Японии почтой.

       В Японии господствовал неприемлемый для меня принцип внешней благопристойности. Я и в Америку поехала оттого, что была вдоволь сыта двуличием, доносительством, слежкой, злословием.

       Итак, мое первое путешествие за границу привело меня в Нью-Йорк, и свою первую ночь в гостинице и все с этим связанное я представляла как в кино и поэтому страшно волновалась. Наш спонсор зарезервировал для нас комнату в отеле Martha Washington, предоставлявшем приют лишь одним пенсионеркам. В лифте, как и в столовой, нам встречались исключительно пожилые дамы.

       Приглашаемые министерством женщины-профессора и женщины-служащие всегда требовали для себя гостиницы, предназначавшиеся «только для женщин». Поэтому предполагалось, что две мастерицы кукол, естественно, предпочтут подобный отель «только для женщин».

       На следующее утро мы отправились в находившееся неподалеку управление нашей организации, и, проходя по Пятой авеню, я впервые могла любоваться небоскребом Empire State Building (известным мне еще по фильму «Кинг Конг»). Поскольку прохожие (что естественно!) все были американцами, я, как и подобает туристу, с любопытством их рассматривала. Затем мы вошли в управление.

       Под эгидой данной организации мы должны были показать на выставочных площадках Пятой авеню и на Международной промышленной ярмарке то, как изготавливаются японские куклы.

    В то утро нас ожидали управляющий, его заместитель и руководитель отдела рекламы. Управляющий осведомился, как нам понравилась гостиница.

    – Гостиница просто замечательная. Там так спокойно, – скромно заметила госпожа Одзава.

    – А вам, госпожа Накамура? – спросил меня ответственный за рекламу господин И.

    – Да, вот только там полно пожилых дам. А это нагоняет на меня скуку, – без задней мысли сказала я, и все рассмеялись.

    – Вы по крайней мере честны. Это чудесно. И не будем отступать от этого в дальнейшем.

       Позже ответственный за рекламу господин Н. всегда заступался за меня. Я за это ему благодарна, поскольку была совершенно одна и никого не знала в Нью-Йорке.

       Мне хотелось бы немного рассказать о своем приезде в Нью-Йорк и первых своих шагах там.

       Поначалу меня поразило то, что у всех прохожих разный цвет волос. Я представляла себе, что американцы поголовно светлокудрые и с длинными носами, но такой встречался один на двадцать человек. У одних были каштановые волосы, у других седые, а у третьих вороного цвета, как у японцев. (Позже я узнала, что латиноамериканцы имели черные как смоль волосы, а итальянки тоже часто отличались темными волосами.) Тогда здесь еще не было никаких крупных японских фирм-экспортеров с сотнями своих служащих.

       Меня поразило также то, что в нашей спонсорской организации ни у кого – ни у управляющего, ни у его заместителя, ни у руководителя отдела рекламы – не было секретарши. Естественно, не было еще и в помине коммутатора. Всем шести служащим работы хватало. Пятидесятые годы были для японцев (всех слоев) трудной и тяжелой порой. Из самой Японии не разрешали вывозить свыше пятисот долларов, а жалованье составляло лишь десятую часть той суммы, что выплачивают сейчас.

       Говорят, что сегодня в Нью-Йорке трудятся пятьдесят тысяч японских служащих. Так, каждая фирма имеет несколько сотен сотрудников, сами конторы отличает изысканность обстановки, а многие нанимают американских секретарш.

       Но тридцать лет назад те, кто, к примеру, хотел сделать себе карьеру у Марубени, сами отправлялись с огромными чемоданами образцов в Техас, который в ту пору почти целиком занимали поля с хлопком. Один служащий Марубени как-то поведал мне, что вокруг аэропорта современной столицы штата Даллас простирались, насколько хватало глаз, хлопковые поля, и, чтобы добираться до самых захудалых лавок и добиться успеха, нужно было иметь воистину стальные нервы.

       Я полагаю, что нашими нынешними хозяйственными достижениями – и значит, благосостоянием Японии – мы обязаны тогдашним японским купцам-первопроходцам.

       Я прибыла в Америку на Пасху.

       После Пасхи в Нью-Йорке по-настоящему вступает в свои права весна. Распускаются ярко-желтые форзиции, затем наступает черед цвести вишне, пионам и сирени – всему разом. На следующий день после Пасхи мужчины, как и женщины, могли носить белые туфли (но чтобы пожилые господа, как ныне, бегали в кроссовках, раньше не было принято).

       Иногда снег выпадал даже на Пасху и после, так что капризная погода, бывало, заставала врасплох ньюйоркцев. Но и тогда на вечеринках можно было встретить белые туфли, хотя на улицу, где лежал снег, естественно, надевали сапоги.

       В Пасху на Пятой авеню устраивается пасхальное шествие, и каждый год женщины участвуют в конкурсе на самую изысканную шляпу. В год моего прибытия в Нью-Йорк первый приз завоевала изящная, изумрудно-зеленая сатиновая шляпа, на которой была укреплена птичья клетка с двумя маленькими настоящими чирикающими птичками (похоже, это были благородные попугайчики). Сама дама оказалась статной красивой блондинкой, одетой в соответствующее изумрудно-зеленое вечернее платье из тафты.

       В пасхальном шествии участвовали люди с различным цветом волос, на головах которых красовались яркие шляпы: светло-голубые, темно-красные, пунцово-красные… Пятая авеню превратилась в настоящий помост для демонстрации нарядов. Это напомнило мне фильм «Пасхальное шествие» (Easter Parade) с Джуди Гарланд, который я смотрела примерно в 1950 году. Песня из «Пасхального шествия» очень подходила к самой атмосфере Нью-Йорка, и она полюбилась японской молодежи. Теперь я впервые в своей жизни наблюдала настоящее шествие и, как деревенская простушка, простояла не один час на Пятой авеню, глядя на открывающееся передо мной зрелище.

       Японская организация, оказавшая мне содействие, как уже говорилось, была наполовину государственной. Поэтому одна часть служащих состояла из госчиновников, тогда как другая набиралась из частного сектора экономики. Так, управляющий пришел сюда из частного предприятия, а его заместитель был государственным служащим. Тогдашний управляющий был очень любезен, и его любили подчиненные, тогда как заместитель мне казался типичным чиновником. У меня сложилось впечатление, что почти по всем вопросам у обоих всегда были различные мнения.

       Впрочем, в ту пору там служил комендантом крайне добропорядочный негр по имени Билл, который работал в данном учреждении с момента его основания. Всякий раз, когда я пыталась дать ему чаевые за то, что он помогал нести мне тяжелые вещи, тот решительно отказывался.

    – Я получаю достаточное жалованье и в чаевых не нуждаюсь, – обыкновенно говорил он и противился брать деньги.

       Он делал все: вытирал пол и окна, носил багаж, встречал и провожал посетителей. Вначале меня немного пугала огромная фигура негра. Я никогда еще не видела так близко негров. Конечно, в Японии бывали Луи Армстронг и Нат Кинг Коул, но они находились, естественно, на сцене. В Токио порой можно было встретить чернокожих солдат, но я по возможности старалась не смотреть им в лицо. Билл был первым негром, с которым я лично познакомилась.

       Когда большой Билл смеялся, его грубоватое лицо с белыми зубами принимало почти детское выражение. Это был действительно милый человек, которого в равной мере любили японцы и американцы.

       Поскольку он не брал чаевых, я ходила в единственную японскую сувенирную лавку Нью-Йорка – она называлась «Катагири» – и покупала для него рисовое сухое печенье и земляные орехи.

    – Они очень идут к пиву, что мы пьем дома. Моей жене они тоже нравятся, – говорил он.

       Я живо представляла себе, как этот огромный негр и его жена пьют пиво и хрустят при этом японским рисовым печеньем. Поэтому я то и дело спрашивала его, есть ли у него еще это печенье. Если оно заканчивалось, я приносила ему опять. Его жена тоже всегда этому была рада.

       В здании самой организации комната управляющего находилась в самом конце, а перед ней располагалось большое помещение, где работали другие служащие, и затем шла комната заместителя. К этим помещениям вел проход, а с парадной стороны здания (выходящей на Пятую авеню) располагался демонстрационный зал. Управляющий, как и его заместитель, сидел у себя один.

       Эта организация помогла мне не только своим поручительством, что позволило приехать в Америку, но ее руководитель отдела рекламы, уже после того, как я обжилась в Нью-Йорке, сообщал мне различные новости радио– и телевещания. Я ему была очень благодарна и хотела как-то отблагодарить. Поэтому я решила в демонстрационном зале, комнате управляющего и в помещении заместителя установить композиции из цветов. Тогда один цветок ириса, тюльпана или герберы стоил десять центов. Одну плоскую вазу с цветами я поставила в демонстрационном зале, а одну – в помещении заместителя. Десять центов за цветок будет не слишком обременительно для моего тощего кошелька. В комнату управляющего часто приходят посетители, так что уже вид одного ириса создаст там более уютную атмосферу, посчитала я.

       При этом вот что мне бросилось в глаза.

       Когда я вносила цветы в комнату заместителя, он постоянно снимал телефонную трубку и слушал, если куда-то звонил управляющий. Получалось, что заместитель подслушивал разговоры своего начальника. Поскольку не было коммутатора и секретарши, то посредством простого нажатия кнопки можно было сколько угодно слушать разговоры, что вел управляющий по телефону.

       Заметив это, я была неприятно удивлена. Однако рассказывать об увиденном никому было нельзя. Приходилось держать это в тайне, что очень тяготило меня, и я почувствовала крайнее облегчение, когда немного позже заместителя сместили.

       Похоже, мои соотечественники даже в Америке не могли отказаться от подобной привычки… Меня очень огорчило то, что дурные привычки японцев даже здесь, в Нью-Йорке, дают о себе знать.

       В демонстрационном зале были выставлены различные японские товары. Маски театра но, японские куклы, лаковые изделия, фарфор Сэто, перегородчатая эмаль клуазоне, традиционные новогодние ракетки для игры в волан, чайная посуда и прочее. Одна японка, чьи предки во втором колене прибыли сюда, проводила экскурсии.

       Молодая девушка говорила неуверенно на японском. Английский стал, естественно, ее родным языком, и она изъяснялась на нем, как я по-японски.

       Суповую чашу с росписью по лаку вадзима-нури она называла «пластмассовым блюдом», а изумительную куклу, изображающую принцессу Яэгаки, презрительно именовала Geisha girl, так что мне мучительно было слышать подобное.

       Однако я не была здешней служащей и лишь писала бесплатно японские разъяснения к товарам. В часы наплыва посетителей я помогала отделу рекламы, надписывая адреса. Поэтому я не хотела идти на рожон, но вместе с тем не могла позволить, чтобы лаковое покрытие вадзима-нури именовали пластмассой, а принцессу Яэгаки – гейшей.

       Чтобы не ранить самолюбия девушки, я начала с рассказа о японском танце. Я объяснила ей, что история принцессы Яэгаки сходна с той, что поведал Шекспир в своей трагедии «Ромео и Джульетта». С жаром я принялась описывать ей, что сосуды для росписи по лаку делают из павловнии (которая не растет в Америке), а лака накладывают целых двадцать слоев. Затем наносится роспись золотом. Такое производство нельзя поставить на массовый поток, подобно изделиям из пластмассы. Мастер в состоянии изготовить за месяц лишь несколько таких работ.

       Американские посетители, которых девушка до сих пор кормила небылицами о пластмассе и гейше, позже приводили знакомых, а девушка стала подходить ко мне и задавать вопросы.

     со мной заговорил управляющий:

    – Госпожа Накамура, если вы решили еще немного задержаться в Нью-Йорке, то поработайте у нас. Хоть я и не могу много платить, но у нас нет никого, кто бы так хорошо все объяснял, как вы.

       Я была счастлива. Конечно, у меня была работа натурщицы и на выставке, но это был случайный заработок. Поскольку мне приходилось высылать деньги двум пожилым женщинам и сыну, то твердый доход, как бы мал он ни был, был весьма кстати. По субботним и воскресным дням я располагала свободным временем. Работа в союзе длилась до пяти часов вечера, и, если поспешить, я могла еще пять часов работать на какой-либо ярмарке, так как на ярмарках или выставках цветов посетителей пускали до десяти часов вечера…

    – В ближайшую неделю я вынесу данный вопрос на совещании, – пообещал управляющий, которого я и сама хотела попросить об этом, так что я была очень рада такому повороту событий.

    Но, как и в Японии, некий важный чин из министерства торговли и промышленности воспротивился этому, потому что я была прежде гейшей. Один служащий, который помнил меня по тем приемам, что устраивало министерство в Японии, посчитал, что бывшая гейша может в итоге принести неприятности их руководителю. Против этого управляющий не мог ничего возразить.

    – Ничего не вышло, госпожа Накамура, – сожалел он.

    – Нечто подобное мне уже приходилось не раз испытывать в Японии, так что этим меня не удивишь. Пожалуйста, не огорчайтесь, – ответила я.

       Мне стало ясно, что и в Америке придется столкнуться с такими вот японскими напастями. Конечно, я была разочарована. На улице я случайно столкнулась с тем чиновником, что помешал моему назначению.

    – Что вы себе позволяете? Разгуливать в кимоно по Нью-Йорку… Вас же убьют, – набросился тот на меня. Почему человека должны убивать из-за того, что он носит кимоно? Я действительно была для него бельмом на глазу, и он, похоже, испытывал ко мне нерасположение. Как высокопоставленного чиновника, его тоже приглашали на различные мероприятия, например на цветочные выставки, где я работала. Уже сами его приветствия часто отличались бесцеремонностью: «Ну, вы даже похорошели. Вот что делает хорошее питание».

       Позже мне улыбнулась удача, и я была рада, что получила отказ в данном союзе. Однако тогда меня злило, что по его вине не удалось получить уже лежащее у меня в кармане место. «Прием на работу бывшей гейши сулит начальству только одни неприятности». Как язык повернулся сказать такое! Я буквально кипела от гнева.

       В ту пору японки, умеющие носить кимоно и к тому же говорящие сносно по-английски, были редкостью. Когда подошла к концу Международная промышленная ярмарка, где мы показывали своих кукол, в Колизее и Хилтоне проходили многие другие выставки и ярмарки – ярмарки шелка, лодочные выставки, кино– и фотоярмарки, выставки автомобилей и цветов, где я каждый раз находила для себя работу на неделю или десять дней. Больше всего мне нравились цветочные выставки в Колизее.

       Они устраивались торговцами цветами, садовыми архитекторами и садоводами, прибывающими из Нью-Йорка и приграничных штатов, и стоило войти в павильон, как вас окружал дурманящий запах. Мастера садовой архитектуры из некоторых штатов привозили редкие сорта деревьев и растений и представляли образцы диковинных садов. Устраивался конкурс. На третий день определялись призеры. В качестве натурщицы в кимоно с широкими рукавами, с зонтиком от солнца и веером в руках я пользовалась большим спросом.

       На фотовыставке был представлен новый японский аппарат для съемок, который хорошо расходился.

       Один американский профессиональный фотограф, увешанный несколькими аппаратами, не раз снимал меня. Поскольку я была единственной натурщицей в кимоно, вокруг меня постоянно толпились люди. Я вставала, садилась, поворачивалась то в ту, то в другую сторону и была счастлива, хоть и немного смущена таким вниманием. Как раз в ту пору фотоаппараты «Кэнон» и «Ясика» стали завоевывать рынок.

       Американский рекламодатель, господин Нуссба-ум из японского фотоцентра заботился обо мне, принося кока-колу или мороженое. Я весь день находилась в окружении фотографов, и просто не было времени поесть.

    – Так не годится. Перерыв тридцать минут! – объявлял господин Нуссбаум и уводил меня за ширму.

    Если кто-то говорил: «Мне хотелось бы сделать снимок того, как японка пьет кока-колу», – он противился этому и заслонял меня собой, так что порой дело доходило чуть ли не до драки.

       Мы пользовались большим успехом, и я работала несколько лет на этих выставках.

       В автомобильном салоне концерн «Дайхацу» демонстрировал свой изящный грузовик-малолитражку Daihatsu Midget (который расходовал всего четыре литра на 65 милях ), и этот автомобиль как средство перевозки охотно покупали торговцы цветами, провизоры и торговцы сладостями.

       Моя задача заключалась в распространении английских проспектов среди посетителей и объяснении по-английски достоинств представленных товаров.

       Между тем мне нашлась работа на теле– и радиовещании, чем я тоже обязана руководителю отдела рекламы. Я тогда выступала в сборных представлениях наподобие Jack Power Show, Ed Sullivan Show и Will Rogers Show.

       В Jack Power Shown показывала чайную церемонию посредством чудесной пиалы сино. Ведущий Джек Пауэр взял ее в руки.

    – Прекрасно! Эта чашка мне очень нравится. Какое счастье пить по утрам из нее кофе!

       Сразу же на передачу позвонил какой-то японец, и Джеку пришлось извиняться, поскольку он задел честь японской чайной церемонии. Джек лишь хотел с похвалой отозваться о красоте чашки! Пить кофе из пиалы было, конечно, недопустимо для японцев.

    Продолжение

    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений