Главная | Регистрация | Вход
Cекреты гейши
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 524
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Назад

    Угроза чайным заведениям

       Это случилось во время нахождения у власти социалистического правительства Катаяма. Социалисты впервые пришли к власти в 1947—1948 годах, и народ, обескураженный, с одной стороны, тем не менее был полон надежд.

       Особое удивление вызывало избрание депутатами тридцати девяти женщин. Само лишь недавно утвержденное избирательное право для женщин было настоящей сенсацией, но вид новых женщин-депутатов – да еще целых тридцати девяти – взбудоражил весь народ. Женщины в парламенте!

       Первым делом это новое правительство решило закрыть все чайные заведения и рестораны. Таким образом там хотели сдержать быстро растущую инфляцию, поскольку из-за нехватки продовольствия страну захлестнул черный рынок. Закрытие должно было коснуться как самых изысканных чайных заведений, так и крохотных закусочных.

       Однажды мне звонит Окафуку Тэцуо и умоляет как можно быстрее прийти в управление союза гейш. Главой там тогда была госпожа Синохара Хару, некогда гейша Риэдзи, очень известная в конце эпохи Мэйдзи и начале эры Тайсё и даже имевшая орден. Ее заслуги в руководстве нашим союзом были огромны. Тогда еще не существовало совместных танцевальных представлений всех гейш – танцы мияко из храма Гион в Киото и танцы адзума. Она после войны вдохнула новую жизнь в танцы адзума, причем привлекла очень высокохудожественные драматические произведения наподобие рассказа Та-нидзаки Дзюнъитиро «Мать генерала Сигэмото», а в качестве постановщика пригласила писателя Фуна-хаси Сэйити.

       Господин Окафуку был правой рукой Синохара Хару. Без него район Симбаси не сумел бы получить такое развитие после войны.

       Госпожа Синохара заведовала рестораном «Ки-кумура», который выглядел как настоящий красивый особняк. Для меня она была просто «матушкой из Кикумура» и тоже очень хорошо относилась ко мне.

       В послевоенное время я часто посещала ее со своим сыном. Ему было три годика, и он все жадно впитывал. Она показала ему киёмото «Повеса-монах», он схватил манеру исполнения с лету, и госпожа Синохара предсказала ему большую карьеру в театральном мире. Он мог бы стать хорошим актером, поскольку все легко схватывал, и непременно стал бы знаменитостью, если бы я дала усыновить его какой-нибудь прославленной актерской династии.

       Мой сын любил свою «бабушку Кикумура» и приставал ко мне, чтобы мы навестили ее. Стоило нам прийти, как он вскарабкивался ей на колени, и она показывала ему целые куски из пьес. Ныне он государственный служащий, но все сложилось бы по-иному, если бы я, следуя совету госпожи Синохара, отдала его в семью актеров кабуки.

       Судя по словам господина Окафуку, в управление для беседы должны были пожаловать десять новоиспеченных женщин-депутатов. Он просил меня – о, ужас! – присутствовать при этом.

       Стоило мне только представить, как эти десять первых женщин-депутатов нашей страны – все с высшим образованием – явятся на эту встречу, меня начал бить озноб.

    – Депутаты нагоняют на меня страх, – сказала я господину Окафуку.

    – О чем ты говоришь? Ты столько всего знаешь, да и опыта жизненного тебе не занимать. Просто скажи, что думаешь, и все, – подбадривал он меня. И тем не менее мне было страшно. По этому случаю я надела наиболее неброское белое в крапинку кимоно с голубоватым отливом.

       Хотя из-за частых посещений само управление я хорошо знала, но на этот раз от волнения я чувствовала себя очень скованно.

       В конференц-зале высокие дамы уже заняли свои места. Запомнились фамилии госпожи Като Сидзуэ и госпожи Акамацу Цунэко из социалистической партии, а также госпожи Киути Кё из демократической партии. Все свободно и доходчиво высказывали свое мнение, однако, по их словам, выходило, что чайные домики и гейши являются чуть ли не врагами народа. Они настойчиво подчеркивали, что нечто подобное не имеет права на существование и должно быть упразднено.

       Все это они облекали в столь возвышенные, ученые слова, что я боялась сказать что-нибудь в нашу защиту. Но сидеть молча я тоже не могла и поэтому нерешительно поднялась со своего места.

    – Столь образованные женщины, как вы, могут всегда и без особых трудностей найти подходящую работу, чтобы прокормить свою семью, – начала я, постепенно обретая уверенность. – А вот жены простых солдат и матросов, подобно женам Кума-сан и Хассан из ракуго, не имеют образования. Их мужья оказались на фронте, и они не знают, живы ли те еще. С детьми и престарелыми родителями на руках у них нет иного выбора, как зарабатывать себе пропитание в маленьких закусочных, торгуя лапшой, жареной курятиной или похлебкой. Это их единственная возможность прокормить семью. Мне самой приходится заботиться о двух стариках и ребенке. Поэтому я работаю в чайных заведениях, покуда не вернется мой муж, про которого я даже не знаю, жив ли он вообще. Сейчас в Токио четверть миллиона женщин работает в гостиничной сфере. Единственное, к чему приведет закрытие такого рода заведений, так это к тому, что подобные шаги подтолкнут большинство женщин и их детей к самоубийству. Многим придется умереть с голоду. Прежде чем идти на такие меры, вы должны сначала позаботиться о создании рабочих мест для таких людей.

       Хоть я и не собиралась плакать, у меня выступили слезы, голос мой дрожал, я стала повторяться, то и дело запинаясь. Когда я огляделась, то увидела, как крупная, приятного вида женщина в черном мужского покроя пальто во время моего выступления согласно кивала. После этого я говорила, обращаясь только к ней. Это была госпожа Киути Кё.

       Почти от всех присутствующих дам веяло отчужденностью и холодом, и всем своим видом они как бы говорили, что я недостойна их и что гейши вообще люди такого сорта, которых и слушать-то не стоит. Они шушукались между собой и улыбались. Хотя я и говорила сквозь слезы, у меня было такое чувство, что они меня даже не слушают. Поэтому я была особо признательна госпоже Киути за то, что она смотрела мне в глаза и, кивая, внимательно слушала.

       Позже мы стали добрыми приятельницами.

      Я, сдерживая слезы, была вынуждена одна обороняться от нападок этих дам. Ведь они приводили ловкие доводы, так что я, по сути, была беспомощна. Вот так и закончилось наше собрание. Все мои усилия оказались бесплодны. Похоже, все они были за закрытие. Лишь одна госпожа Киути проявила понимание.

       Как я ни отстаивала справедливость, все это помогало не более чем мертвому припарки.

       Что я могла еще предпринять?

       Тогда последней инстанцией была ставка главного командования. Все распоряжения и приказы подписывались там.

       Итак, я обратилась туда.

       Прежде всего, я хотела встретиться с главой отдела по найму, чтобы просить его о трудоустройстве этой четверти миллиона женщин, иначе всем им придется голодать, что неизбежно приведет к увеличению числа самоубийств матерей и детей. Я могла бы все ясно объяснить, поскольку это касается меня самой. Отдел по найму, который возглавлял Джеймс К., находился в ведомстве научно-хозяйственного управления ставки верховного командования. Только вот примет ли он меня? Я боялась, как бы меня не выпроводила вон его секретарша.

       Однако меня приняли. Это был весьма привлекательный мужчина, умом и обаянием вылитый Джонни Вайсмюллер, который до войны покорил всю Японию в роли Тарзана.

       Я торопливо изложила свое дело и объяснила, какие чудовищные последствия будет иметь закрытие закусочных и чайных заведений. В Японии в то время было лишь немного женщин с высшим образованием, и, напротив, четверти миллиона женщин приходилось самим кормить родителей и детей, не зная, вернутся ли их мужья. Противная сторона состоит исключительно из образованых дам, с которыми мне самой, не сладить. Поэтому я и обращаюсь к нему.

       Доброжелательные глаза господина К., который, выслушивая меня, постоянно понимающе кивал, очень меня обнадежили. Я рассказала ему о прошедшей демонстрации против закрытия чайных домиков.

       Мы собрались в Карасумори и оттуда начали свое шествие. По пути к нам то и дело присоединялись матери с грудными младенцами на спине. Я шла с транспарантом во главе колонны, и многие прохожие благодарили меня и говорили теплые слова. Когда колонна достигла района Тораномон, она состояла уже из восьмидесяти человек. Я и об этом рассказала.

       Я показала ему еще фотографии. У всех женщин находился или младенец на спине, или ребенок на руках, и вид у них был довольно решительный.

    К. посмотрел на меня своими голубыми глазами.

    – Поверьте, мне очень жаль. Я постараюсь оправдать ваши надежды.

       Во время нашей беседы сюда не раз заглядывали военные и гражданские. Похоже, нечасто случалось им видеть, как молодая женщина в кимоно посещает управление по найму.

       Затем я каждый день, не переставая, справлялась там, как идут дела.

       Однажды меня пригласили на собрание союза гейш Симбаси, где присутствовали также владелицы таких заведений, как «Накагава» в Акасака, «Инагаки», «Камэсэй» и «Рюкотэй» в Янагибаси.

       Им я рассказала о том, что было.

       Глава отдела по найму очень обходительный, говорила я им. Мне кажется, что он может быть нам полезен. Нам нужно лишь набраться терпения. Не только для заведений в Симбаси, но и в Акасака, Янагибаси, одним словом, для всех чайных домиков и гостиниц речь идет о жизни и смерти.

       Мне очень польстило, что все владелицы хвалили меня за столь деятельное участие, прося и впредь представлять их интересы. Вскоре проблема, нагнавшая столь страха на всех, благополучно разрешилась.

       В этой связи со мной приключилась следующая история. Молодая учительница миссис Райт с копной белокурых волос преподавала современный танец в школе на Вашингтонских холмах. Она была изящной и подвижной, постоянно носила шорты и рейтузы и производила приятное впечатление.

       Ее муж был главным редактором газеты Stars and Stripes, издававшейся американскими оккупационными войсками. Общаясь с его женой, я ближе познакомилась и с ним. Однажды я была у них в саду на шашлыках, куда те пригласили многих своих американских приятелей. После еды, многозначительно глядя на меня, он молвил:

    – Что именно?

    Они с женой переглянулись.

    – Джим нам кое-что любопытное поведал. – Джимом был упомянутый господин К. из ставки главного командования. – В первой половине дня он встречался с одной японкой, а во второй половине – с другой.

       Действительно, чтобы помешать нашим усилиям по сохранению чайных заведений, одна высокопоставленная дама из социалистической партии посетила одного из высших чинов в ставке верховного командования. Эта дама почтила его своим присутствием утром и требовала закрытия всех чайных домиков и гостиниц. После полудня у него была я и изложила свою точку зрения. Это изрядно утомило господина К. Я была рада, что не попалась на глаза этой даме.

    – Утром меня посетила одна из образованнейших женщин Японии, одна из ведущих политиков современной Японии, а пополудни ко мне пришла одна из самых обворожительных и привлекательных девушек этой страны, – рассказывал господин К. главному редактору Райту.

    – Образованной дамой была госпожа К. из социалистической партии, а красавицей была Киха-ру, – засмеялся он и опять переглянулся со своей супругой.

       Я вовсе не рассчитывала услышать подобный комплимент со стороны господина К., поскольку, будучи просительницей, чувствовала себя скорее жалкой и несчастной. И поэтому тем более радовалась тому, что он назвал меня «обворожительной».

    Благотворительная акция

       Однажды я получила приглашение от госпожи Киути. Депутаты собираются организовать фонд помощи сиротам войны и просят о содействии. Поскольку мне очень нравилась госпожа Киути, я пообещала немедленно связаться со своими подругами и попросить их помочь.

       В послевоенные годы многие дети жили в подземных переходах Уэно, Асакусы и Гиндзы, где они и ночевали. Их дома сгорели, а родители погибли. Эти дети, самым маленьким из которых не было и пяти, а возраст самых больших составлял четырнадцать-пятнадцать лет, были беспризорными. Они превратились в настоящих оборванцев, выглядели хуже попрошаек, однако помогали друг другу. Некоторые из них были настоящими бестиями. Их называли «щипачами», так как они, зажимая между пальцами бритвенное лезвие, разрезали им женские сумочки или портфели у мужчин. Затем очень ловко выщипывали из вспоротых сумок деньги и все остальное.

       В отличие от взрослых карманников им не приходилось пускаться на всякие ухищрения, ибо, будучи детьми, выглядели для окружающих весьма безобидно. Уже шестилетние мальчуганы добивались невиданного мастерства по этой части.

       Обовшивевшие и грязные, слонялись они по улицам. Но все вокруг были заняты поисками собственного пропитания, и дети оказались заброшенными.

      Они бежали вслед за американскими солдатами и просили подаяния:

       «Нет папа, нет мама, нет йен».

       Эти простые, но доходчивые слова забавляли американских солдат.

       Тут госпожа Киути собирается организовать фонд помощи, сразу же переходя к делу, объяснила я своим молодым подругам Сигэно, Рэйко, Нанаэ и Мацуно, которые с охотой откликнулись на этот призыв. Их молодой кураж еще не был остужен жизнью. Гейши постарше вряд ли стали бы собирать на улице пожертвования. Молодые же, напротив, делали это непринужденно. Каждая из них хотела как-то помочь тому, чтобы обовшивевшие дети, ютившиеся в подземке или на улице, не голодали…

       Госпожа Киути посоветовала нам подежурить как-нибудь в конце недели на мосту Сукиябаси, а именно с одиннадцати утра до трех часов пополудни. Там проходит основная масса людей, поскольку вблизи располагаются редакция газеты «Асахи Сим-бун», варьете, вокзал Юраку-тё и небольшой парк.

       За десять дней до назначенного срока я начала оповещать своих гостей.

    – В конце следующей недели мы будем стоять на мосту или рядом с парком в районе Юраку-тё и собирать средства для сирот войны. Пожалуйста, подойдите хоть раз туда.

    – Мы тоже там будем! – кричали Сигэно, Ма-цуно, Рэйко и Нанаэ, и все гости обещали пожертвовать что-нибудь.

       В те дни мы собирались в условленном месте около половины одиннадцатого утра, не накрашиваясь, лишь немного подправив помадой губы. Все были молоды и свежи, одеты в скромные крепдешиновые кимоно, в то время как большинство женщин носили шаровары, а их лица были омрачены горечью поражения. Поэтому мои юные подруги с их молодым задором и свежестью лиц даже на меня, женщину, производили неизгладимое впечатление.

       Мы встретились в кафе; похоже, оно называлось Candle. Распределив кружки для сбора пожертвований, мы сели.

       К нашему приходу за одним столиком уже собрались десять женщин-депутатов. Так как большинство лиц мне были знакомы по памятному собранию в управлении союза гейш, я старалась не выделяться. Справа от двери я заметила круглое дружелюбное лицо госпожи Киути. На ней было ее черное, мужского покроя пальто, и ее дружеская улыбка приободрила меня.

    – Я весьма признательна вам, что вы так рано пришли сюда, – сказала госпожа Киути и низко поклонилась. Мне стало даже неловко.

       На столе около дам уже стояли наготове кофейные чашки. Когда мы поздоровались с депутатками, те лишь удостоили нас одним взглядом. Никто из них не пригласил нас к себе, как и не предложил хотя бы кофе. Одна из дам, с лисьим палантином, высокомерно поблагодарила нас. Нынешнему японскому языку более неведомы всевозможные тонкости в обращении, но она использовала выражение, которым прежде выражали признательность нижестоящим. Кроме того, уже сам ее тон выдавал то, как она высоко себя ставила. Столь надменное обращение с молодыми девушками, которые не пожалели своего драгоценного времени и пришли пораньше, было совершенно неуместно. Во мне закипала злоба. Нанаэ, самая молодая из нас, с гневом смотрела на них. Я же, совладав с собой, сказала:

    – Не стоит благодарностей. Пусть мы многого и не понимаем, сделаем все, что в наших силах, – после чего низко поклонилась.

      Похоже, дама в лисьем палантине не все сказала.

    – Должно быть, все здесь помощницы симбаси-гейши, – молвила она.

    – Гейши пришли тоже, чтобы нам помочь, хотя у них дел и так хватает. Прошу, будьте благодарны им за это.

       После этих слов мы почувствовали себя лучше.

    – Да она задирает нос так же, как и ее лисий палантин, – сказала рассерженно Сигэно.

    Накалившуюся атмосферу разрядил любезный тон госпожи Киути:

    – Прошу вас, садитесь плотнее, чтобы всем было место. Кихару, спроси-ка, кто желает кофе, а кто чай.

       С мнением госпожи Киути считались, так что другие дамы тоже пригласили нас сесть и похвалили за согласие помочь.

       Не успели оглянуться, как было уже одиннадцать, и мы все повесили себе через шею на красной ленте ящик для пожертвований и расположились вблизи издательства «Асахи» на мосту Сукиябаси.

       Как нас учили на уроках танца адзума, мы расположились на подобающем расстоянии друг от друга.

       Тут подоспела гейша Кохиро, извиняясь за опоздание.

       Хоть и старше меня на три года, она была совершенно простой и вела себя по отношению к нам не как старшая гейша, но как добрая подруга. Кохиро доставил сюда на машине ее американский знакомый. Одновременно подошли трое важных служащих одной фирмы, которых мы хорошо знали по их частым посещениям.

       «Однако вы смелые!», «Приятно видеть вас здесь» – с такими словами каждый из них положил в кружку купюру в сто йен.

       Я точно не знаю, чему тогда равнялись сто йен, но за десять тысяч йен можно было купить барачного типа дом. В любом случае эти банкноты в сто йен были хорошим почином. Стоять молча мы не собирались.

    – Сбор пожертвований для сирот войны! – орали мы прохожим во всю глотку.

       Особенно выделялся чистый, поставленный пением киёмото голос Нанаэ:

    – Будьте так добры ко мне, пожертвуйте что-нибудь для сирот войны!

       Давясь от смеха, я подбежала к ней.

    – Тебе не следует говорить «Будьте так добры ко мне», собирая пожертвования для сирот.

    – Она же настоящая гейша, – смеясь, заметила Кохиро.

    – Да, пожалуй, не стоит так говорить, когда речь идет о сиротах войны, – сказала Нанаэ, смеясь над собой.

       Так с шутками и протекал наш сбор пожертвований. Незадолго до обеденного времени неожиданно объявилось еще несколько наших постоянных посетителей, и стало особо весело. Кроме знакомых нам японских гостей, показались несколько американских журналистов и служащих ставки главного командования. Большинство жертвовали купюры в сто йен. К тому же проходило мимо много чиновников и студентов.

    – Вы не гейши из Симбаси? – интересовались они.

    Скоро нас обступили со всех сторон.

    – Завтра вы тоже будете здесь?

    – Придете ли вы завтра опять в это же время ?

    – Могу ли я сделать снимок?

    Началось настоящее столпотворение. Понемногу я стала волноваться.

    – Не давайте чужим свои телефоны, – шептала я девушкам. Я беспокоилась, ведь вне сферы своих занятий и среды гейш они вели себя как беспомощные младенцы.

       Когда я взглянула на противоположную сторону, где стояли дама в лисьем палантине и ее сослуживицы, то увидела, что все прохожие толпились вокруг нас, а там почти никого не было.

       Мимо проезжали в джипе представители ставки. Журналисты, с которыми я познакомилась через посредство Гвен и Тилтманна, тоже подходили к нам. Даже господин Тилтманн подъехал перед обедом в джипе и пожертвовал триста йен.

    – На сегодня хватит, а завтра встречаемся опять в кафе, – сказала подошедшая около трех часов госпожа Киути, прервав тем самым наши разговоры с прохожими.

    – До завтра! – крикнули мы и пошли со своими ящиками обратно в кафе. Наши ящики были полны банкнот, так что нам приходилось их утрамбовывать руками.

       Вначале депутатки принялись подсчитывать собранные ими деньги. В их ящиках было много купюр по десять йен. Тогда за десять или двадцать йен в районе Уэно или Асакуса можно было получить суп из мучных клецек, порцию сладких бобов и суп с о-моти. Поэтому и эти бумажки в десять йен что-то значили.

    – У меня почти четыреста йен.

    – Я собрала шестьсот.

       У нас же почти все банкноты были достоинством в сто йен. Разумеется, и в наших кружках попалось несколько монет, но каждая из нас собрала значительно больше денег. В кружках находилось от четырех до восьми тысяч йен.

       Когда мы подсчитали свою выручку, дамы были просто поражены.

       Госпожа Киути сердечно поблагодарила нас и вновь низко поклонилась. Даже даму в лисьем палантине нельзя было узнать, когда та, улыбаясь, сказала:

    – Вот тебе раз. Они собрали значительно больше.

       Мы не могли скрыть своей радости, когда каждый раз, выкладывая содержимое своих ящиков, отмечали вздохи, удивленные возгласы и завистливые взгляды самих дам.

    На следующее утро они вели себя совершенно иначе, чем накануне.

    – Мы сердечно признательны вам. Вы нам очень помогли, – говорили они, и даже дама в лисьем палантине улыбалась и дружески приветствовала нас.

    – Да они, оказывается, нерешительные, – удивлялись Нанаэ и Сигэно. Однако расположение их к госпоже Киути Кё значительно возросло, и многие молодые симбаси-гейши решили на ближайших выборах отдать ей свои голоса.

       Впрочем, гейши сделали очень много добра. Так, например, госпожа Савада Мики в своей летней резиденции близ храма Оисо основала детский приют имени Элизабет Сандерс. Большой вклад в это дело внесли гейши.

       Я еще перед войной была хорошо знакома с самим послом и его супругой и, когда услышала об этом, захотела помочь в таком важном начинании. Я договорилась с владелицей ресторана «Юкимура» и стала собирать деньги у своих знакомых. Вначале мы столкнулись с отсутствием материала для пеленок, поэтому я попросила чайные заведения и рестораны с гейшами собрать старые юката, которые я затем отослала в Оисо.

       Когда я посетила приют, там уже жили двадцать детей. Это были исключительно очень милые черные и белые дети от брака с американскими солдатами.

       Мысль о том, что я могла хоть немного помочь госпоже Савада в ее благородном деле, наполняет меня огромной радостью.

    Суд над военными преступниками

       Начались международные процессы против военных преступников. Впервые в истории Японии – и дай бог в последний раз – состоялись такие процессы в нашей стране. Эти процессы по многим причинам хотелось увидеть воочию большинству людей, так что наплыв зрителей был огромен.

       Мне посчастливилось… На суде в Итигая, где тогда проходил международный трибунал, начальником военной полиции был один мой хороший знакомый. Он знало моих намерениях. Мне нужно выкроить время и прийти на суд, ведь это послужит всем уроком на будущее, полагал он. Он отвез бы меня туда и обратно… В первый день процесса этот полковник доставил меня туда на джипе с одним молодым военным полицейским. Перед зданием суда он надел мне на руку повязку сотрудника прессы, и меня пропустили внутрь.

       Зал суда своим освещением и акустикой напоминал театральные подмостки. Когда процесс наконец начался, прожектор выхватил скамью подсудимых. Я могла очень отчетливо разглядеть лица этих мужчин, которые все были мне хорошо известны.

    Чтобы выглядеть как можно незаметней, я собиралась надеть на процесс скромную блузу и юбку.

    – Ну нет, – сказал полковник, – в мрачном зале суда и обвиняемые, и американские судьи жаждут зреть яркие краски. Поэтому наденьте, по возможности, наиболее красивое кимоно, чтобы как-то разрядить тягостную атмосферу заседания.

       В этом отношении, у американцев были иные представления, чем у японцев. Мы оделись бы скорее скромно и неброско. Тогда, пятьдесят лет назад, я была еще молода и полагала, что выгляжу довольно привлекательно.

      Каждый день, облачившись в розовое, светло-голубое или желто-зеленое кимоно, я ждала, пока не приедет за мной молодой полицейский и не передаст у входа в здание суда другому военному чину, который укажет мне одно из отведенных для прессы мест.

    У меня разрывалось сердце, когда судьи и защитники выкрикивали имена людей, которых я так хорошо знала: Ёнаи Мицумаса, Симада Сигэтаро, Си-гэмицу Мамору, Того Сигэнори, д-ра Окава Сюмэй и другие.

       Мне была хорошо известна многолетняя любовь д-ра Окавы, поскольку его дом находился на той же улице, что и наш, и я часто его там встречала. Поэтому для меня было потрясением видеть, как он странно вел себя в зале суда. Когда я увидела, как господина Окава выводит из зала молодой полицейский, я не могла сдержать слез.

       В этой связи мне следует подробнее остановиться на полковнике, поскольку, по моему мнению, это должны знать все японцы. Он был действительно добрым человеком и не только делился своим недельным пайком с японскими военными преступниками, но и виски, шоколадом и сигаретами, что покупал в гарнизонном магазине.

    В Итигая содержалось под стражей большое число японских обвиняемых, с которыми он делился всем и о которых великодушно заботился по мере своих сил.

       Когда он приносил семье бывшего генерала Тод-зо консервы и порошковое молоко, я всегда его сопровождала. После войны улицы были настолько ухабистые даже для джипов, что можно было откусить себе язык ненароком. Я помню, как при первом своем посещении нам пришлось долго искать дорогу и мы едва не заблудились.

       Для полковника я была лучшей проводницей по сравнению с другими японскими или американскими переводчиками, поскольку не имела никакого отношения к процессу и была скрытной. Так как он мог мне доверять, то мы развозили с ним всякие вещи семьям, чьи кормильцы оказались арестованными. Во всей Японии свирепствовал голод, и единственная банка консервов или немного порошкового молока доставляли людям огромную радость.

    Я не знала генерала Тодзо до войны. В первой части я упоминала, что не была хорошо знакома с армейскими чинами, ибо в Симбаси предпочитали бывать моряки. Армейские же чины посещали район Акасака.

       Но госпожу Тодзо я встречала в ее доме на берегу Там агавы. Ее отличала классическая красота, что была присуща эпохе Хэйан (794—1185).

       Я попросила у полковника разрешения принести господам Сигэмицу, Ёнаи, Симада, Того и другим немного сладостей, рисового печенья и зеленого чая. Он пустил меня к ним лишь на пару минут, но стоило мне увидеть их за решеткой, как слезы затуманили мой взор, и я ничего не могла разглядеть. От безудержных рыданий я даже не сумела по-настоящему поздороваться с ними.

    – Это Кихару, – дружелюбно известил всех полковник. Незаметно он передал им мои сладости и чай вместе со своим виски и сигаретами.

    Госпожа Того, похоже, была немкой. Однажды я была ей представлена на одном торжестве, и она должна была меня знать.

       Процесс по делу маньчжурского императора сильно подействовал на меня. Он так исхудал, что был похож на щепку, и поэтому говорил как третьеразрядная гейша, вынужденная уступать покровителю, который ей противен. Разумеется, это мое восприятие, но прежде он представлялся мне мужественным и прямодушным.

       О многом, что меня волновало, я переговорила с полковником.

    – Вполне естественно, что на войне все проявляют преданность своей родине. Если из-за этого приговаривают к смертной казни через повешение, тогда нужно вешать и меня, ведь я приложила руку к поясам-оберегам от пуль, я в деревне выкапывала корни сосен для изготовления ружейного масла и посылала на фронт посылки. Почему бы и мне не сидеть в тюрьме? Ведь можно не приговаривать к смерти людей, которые хотели победы своей стране и ради этого трудились…

    Продолжение


    Besucherzahler looking for love and marriage with russian brides
    счетчик посещений